Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 9 – Наталья Шапа

Во дворе сделалось тихо.

Слишком тихо.

Яр сидел ещё с минуту, слушая, как шуршит ветер в огороде, как жужжат пчёлы над лиловыми цветами лука, как далеко, у деревни, лают собаки. Потом воткнул нож в полено и поднялся.

Хозяйство было несложным. Даже смешным в своей простоте.

Он, человек, который не раз вытаскивал себя из таких передряг, где другой бы и кости оставил в овраге, теперь должен был таскать воду, рубить дрова и следить, чтобы какие-то куры не вылезли за калитку.

Яр выругался себе под нос и пошёл к поленнице.

Топор лежал на чурбаке, как ждал его. Хороший, тяжёлый, ладный в руке. Это уже было что-то понятное. Яр снял рубаху, оставшись в одной тонкой нижней, сплюнул в сторону и взялся за дело.

Дрова поддавались легко.

Сухие чурки разлетались под ударом, щепки летели в стороны, солнце жгло загривок, руки работали ровно, привычно. В движении было что-то успокаивающее — проще рубить дерево, чем думать, почему ведьма смотрит так, будто видит его насквозь, и зачем оставляет в своём доме одного, будто не боится ни ножа в спину, ни поджога, ни побега.

Через некоторое время он почувствовал взгляд.

Тяжёлый. Настойчивый. Почти осязаемый.

Яр обернулся.

На заборе сидел Кузьма.

Устроился важно, как сельский староста на празднике: поджал под себя мохнатые ножки, сложил руки на животе и наблюдал. Рядом с ним лежал огрызок моркови, который домовой, видно, таскал с собой как жезл власти.

— Криво, — объявил он.

Яр медленно выпрямился, опираясь на топорище.

— Что?

— Криво колешь. Смотри, как складываешь. Эти сырые к сухим положил. Гниль пойдёт.

Яр несколько мгновений молча смотрел на мохнатого наглеца.

— Слезь с забора.

— А ты меня догони.

— Домовой, — произнёс Яр с нехорошим спокойствием, — если ты сейчас не замолчишь...

— А что? Съешь меня? — Кузьма приосанился. — Да ты сперва ухватить попробуй. Топает он тут, как сохатый. Хозяйка только ушла, а уже дрова портит.

Яр стиснул челюсти и снова замахнулся.

Треск.

Полено раскололось ровно надвое.

Кузьма поджал губы.

— Ну... это лучше.

— Молчи.

— Не могу. Мне за дом обидно.

— Это не твой дом.

Кузьма оскорблённо ахнул так, будто его ударили.

— Как не мой?! А чей же? Я тут, между прочим, ещё при бабке Зоряниной жил! И при её матери! И печь эту знаю лучше, чем ты свои сапоги! Это ты тут — пришлый.

Яр всадил топор в колоду и подошёл к колодцу за вёдрами.

— Тем более молчи.

Домовой не отставал.

Пока Яр вытаскивал воду, Кузьма уже сидел на колодезном срубе и болтал ногами.

— Не так держишь.

— Не лезь.

— Ведро расплещешь.

Яр молча поднял полные вёдра.

— Ой, гляди-ка, поднял. Сила есть, ума бы ещё.

Он донёс воду до сеней, поставил у двери.

Когда вернулся за следующей парой, Кузьма уже изучал его рубаху, брошенную на чурбак. Маленькими цепкими пальцами он трогал грубую ткань, ковырял шов и бормотал:

— Шито плохо. И стирано давно. И пахнет лесом... и мокрым псом немного.

Яр резко шагнул к нему.

Домовой взвизгнул, ухватил рубаху в охапку и шустро метнулся прочь.

— А ну стой!

И тут началось.

Кузьма нёсся через двор с Яровой рубахой, путаясь в собственных мохнатых ногах, но не выпуская добычи. Яр — следом, злой, босой, мокрый после колодца, с лицом человека, доведённого до грани не врагом, а чем-то куда более унизительным.

— Отдай!