Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 11 – Наталья Шапа

— Это похвала?

— Не обольщайся. Это наблюдение.

— Хозяйское?

— Домовое.

Несколько мгновений они молчали.

Во дворе пахло тёплым деревом, сухой травой и печной золой. Над огородом кружили ласточки. Из леса тянуло вечерней прохладой. В окнах избы лежал мягкий золотой свет.

— Ты чего за неё так держишься? — спросил Яр вдруг.

Кузьма перестал жевать.

— За кого?

— За Зорю.

Домовой фыркнул.

— Глупый вопрос. Она — хозяйка.

— И что?

Кузьма поджал мохнатые губы, глядя не на него, а куда-то в сторону грядок.

— А то. Дом без хозяйки слепнет. Печь остывает. Ложки теряются. Травы вянут. — Он помолчал и добавил уже тише: — Она хорошая. С чудинкой, конечно. Но хорошая.

Яр ничего не ответил.

В этот миг за калиткой послышались шаги.

Лёгкие. Быстрые.

Зоря вошла во двор уставшая, с порозовевшим от ходьбы лицом, с растрепавшейся косой и мешочком трав на плече. Увидела сложенные дрова, починенную щеколду, полные кадки, остановилась.

Её взгляд медленно перешёл на Яра.

Потом — на Кузьму, который сидел на ступеньке с видом человека, совершенно ни в чём не замешанного.

— Я на полдня ушла, — сказала Зоря. — А вы тут что, мир заключили?

— Не мир, — тут же буркнул Кузьма. — Перемирие. Временное.

Яр сложил руки на груди.

— Твой домовой слишком много говорит.

— А твой... — Зоря осеклась, и в глазах у неё мелькнул смех. — А ты, выходит, всё же умеешь быть полезным.

— Не привыкай, — хмуро сказал Яр.

— Поздно, — легко ответила она и пошла к крыльцу. — Я уже заметила.

Кузьма, семеня следом, громко зашептал ей, совершенно не таясь:— Я его почти воспитал. Ещё дня три — и будет ложки после еды сам на место класть.

— Я всё слышу, — процедил Яр.

— Вот и хорошо! — обрадовался домовой. — Значит, память тоже есть!

Зоря засмеялась — тихо, устало, по-настоящему. И от этого смеха, от золотого света на крыльце, от запаха нагретого дерева и чего-то готовящегося в печи двор вдруг сделался таким живым и тёплым, что Яр, к собственному неудовольствию, не сразу вспомнил, почему вообще собирался отсюда уходить.

К вечеру жара спала.

Солнце уже клонилось к лесу, мягко позолачивая верхушки деревьев и крыши изб, а от земли поднимался тёплый, сладковатый запах нагретой травы, досок и огородной пыли. В доме у Зори стало особенно тихо и уютно: в печи что-то томилось, потрескивали тонкие лучины, на столе стояла миска с зеленью, ещё влажной после мытья, а в раскрытое окно тянуло вечерним воздухом и далёким криком перепелов с луга.

Зоря, вернувшись из деревни, сначала долго мыла руки у кадки, потом переоделась в сухое платье, собрала волосы заново и только тогда принялась разбирать травы, принесённые с собой. Делала она это сидя за столом, медленно, с усталостью в плечах, но с той же спокойной сосредоточенностью, с какой, наверное, и людей лечила: каждую веточку — на место, каждый корешок — отдельно, каждый лист — на просушку.

Яр стоял у двери, будто не зная, куда себя деть.

За день он так привык что-то делать, таскать, чинить, рубить, что теперь, в этой мирной тишине, собственная неподвижность ощущалась почти неловко.

Зоря подняла голову.

— Что стоишь? — спросила она. — Садись.

Он сел на лавку у окна, неохотно, как человек, которого заманили в ловушку простым словом. Некоторое время они молчали. Кузьма где-то под печью шуршал своим невидимым хозяйством, время от времени выразительно покашливая, словно напоминая, что он всё слышит и за всем присматривает.