Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 32 – Наталья Шапа

Мирон шагнул к двери.

— Я им сейчас...

— Стоять.

Голос у отца был такой, что он остановился, не думая.

— Ещё не хватало, чтобы ты теперь за мальчишками по улице бегал, — сказал тот. — Сядь.

Мирон не сел.

Но и не вышел.

Отец посмотрел на него внимательнее, заметил, как тот кривится при попытке опереться на одну ногу, и взгляд его стал ещё мрачнее.

— Куда тебя цапнули?

Мирон сначала не понял.

Потом вспыхнул так, что уши загорелись.

— Батя...

— Куда? — безжалостно повторил отец.

— Да какая разница?

— Такая, что теперь я ещё и это до самой смерти помнить буду.

Мирон сжал зубы.

— Сзади.

Отец шумно выдохнул через нос, отвернулся и несколько мгновений стоял спиной. Плечи у него дрогнули раз, другой.

Он смеялся.

Тихо, почти беззвучно, но смеялся.

Мирон побагровел.

— Очень смешно?

Отец обернулся. В глазах у него всё ещё стояла злость, но теперь сквозь неё пробивалось что-то совсем человеческое, почти бессильное.

— Нет, — сказал он. — Не смешно. Горько. Но боги, Мирон... у тебя был хоть один шанс уйти оттуда с остатком ума. И ты умудрился лишиться даже этого.

Мирон опустился на лавку так резко, будто у него разом кончились силы.

Некоторое время они молчали.

Потом отец сказал уже тише:

— Слушай меня внимательно. Сегодня никуда не выйдешь. Со Степаном не водись. Если тот опять полезет — гони в шею. К Зоре не суйся. Вообще. Ни с речами, ни с прощением, ни с любовью своей несчастной.

— А если я хочу объясниться?

— Не хочешь. Хочешь снова сделать по-своему. А объясняться тебе теперь поздно.

Мирон провёл ладонью по лицу.

— Она меня теперь ненавидит.

Отец пожал плечом.

— Может. А может, ей просто всё равно.

И это, кажется, задело Мирона сильнее всего.

Потому что ненависть ещё можно принять за чувство.

А равнодушие — нет.

Снаружи дети снова завопили:

— Черныш! Черныш! Кусай за...

— А ну пошли вон! — рявкнул отец так, что за окном сразу кто-то прыснул и разбежался.

Потом он взял со стола кружку с водой, протянул сыну и сказал устало, уже без гнева:

— Пей. И сиди тихо. Ты уже наделал достаточно.

После полудня дом будто наконец выдохнул.

Ночная злость, страх, тяжёлые голоса у крыльца — всё это ещё держалось в стенах, в воздухе, в памяти, но уже не так остро. Остались следы: сбитая с места лавка, перевёрнутая кадка в сенях, треснувшая глиняная кружка у печи, сор на полу, втоптанный в доски с крыльца. Дом пережил чужое вторжение и теперь нуждался в том, чтобы его снова собрать — руками, водой, тряпкой, привычным движением.

Зоря молча повязала платок, закатала рукава и взялась за дело.

Яр сперва просто смотрел.

Она подняла на него глаза, держа в руке веник.

— Ну что?

— Что?

— Будешь стоять красивый и мрачный или всё-таки поможешь?

Он хмыкнул.

— Красивый?

— Мрачный — точно.

Она сунула ему в руки ведро и тряпку. Он взял, не споря, и это уже само по себе было странным. Ещё пару недель назад, подумала бы Зоря, он скорее вышел бы в лес босиком, чем стал по её слову мыть пол в ведьмином доме.

Теперь же только буркнул:

— Куда?

— Лавку вынеси сначала. Потом воду поменяй. И смотри осторожно, там у печи черепок.

— Я вижу.

— Это я на всякий случай. Ты иногда смотришь, а всё равно ломаешь.

Он обернулся через плечо.

— Я?

— Ты.

— И что я у тебя сломал?

Зоря на мгновение задержала на нём взгляд, потом, чуть прищурившись, сказала: