Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 30 – Наталья Шапа

Зоря сошла с крыльца и подошла к калитке. Провела пальцами по свежей щепе у сломанной доски. Слова домового её не удивляли. Удивляло только, как быстро всё случилось. Вчера днём деревня ещё пересказывала сцену на улице, а сегодня уже жила новой историей — ночной, страшной, сладкой на язык.

И конечно, у колодца всё началось раньше всех.

Там с утра было людно: бабы в повязанных наспех платках, две девчонки с коромыслами, старуха в поношенной душегрейке, которая приходила не столько за водой, сколько за новостями. И новости у них были.

— Я тебе говорю, пёс был, как телёнок.

— Да какой телёнок! Мне Прошка сказал — с волка ростом.

— И глаза жёлтые-жёлтые, будто угли.

— А Мирона-то как цапнул!

— Сам виноват, нечего ночью к ведьме шастать.

— Тоже верно.

— Нет, а вы подумайте: это ж какую силу надо иметь, чтоб такую тварь в доме держать?

— Ой, не называй при свете. Ещё услышит.

У кузницы говорили по-другому.

— Нож, значит, Степан притащил.

— Дурак.

— Да не просто дурак — конченый.

— А Яр?

— А что Яр? Если б ко мне ночью с ножом полезли, я б тоже не хлебом-солью встретил.

— Всё одно плохо.

— Плохо, что туда вообще попёрлись.

— И это тоже.

Были и те, кто уже делал вид, будто предупреждал заранее.

— Я ж говорил: не трогайте ведьму.

— А кто тебя слушал.

— Теперь вот получите.

— Хорошо ещё, живые ушли.

Дети же, как всегда, выбрали из всего самое яркое.

Они носились по улице, лаяли друг на друга, изображая страшного чёрного пса, и наперебой кричали:

— Я — Черныш! Сейчас как укушу!

— А ты будь Мироном!

— Не хочу я быть Мироном!

— Тогда Степаном будешь!

— Фу, ещё хуже!

Один мальчишка так старательно изображал ночной вой, что его собственная мать отвесила ему подзатыльник и велела перестать кликать беду.

К полудню деревня уже жила этой историей так, будто сама стояла ночью у Зориного крыльца.

Кто-то сочувствовал.

Кто-то злорадствовал.

Кто-то крестился.

Кто-то шептал, что у ведьмы, видно, и правда не всё человеческое.

И все, конечно, ждали, что будет дальше.

Когда Зоря всё-таки пошла в деревню — не из упрямства даже, а потому что люди болеют и после дурных ночей, — на неё смотрели иначе, чем прежде. Осторожнее. Тише. Бабы у колодца расступались чуть раньше обычного. Мужики здоровались короче, но почтительнее. Даже те, кто раньше позволял себе говорить о ней громче, теперь опускали глаза.

Яр пошёл с ней.

И теперь уже никто не удивлялся.

Наоборот — это будто подтверждало все слухи разом.

Вот идёт Зоряна, ведьма-травница.

Вот рядом с ней её лесной чужак.

А может, и не чужак уже.

А может, страж.

А может, беда.

Люди глядели и молчали.

Только одна старуха, та самая, у которой Зоря позавчера снимала жар, перекрестилась, потом вдруг сунула ей в руку узелок с тремя яйцами и прошептала:

— Спасибо, доченька. И за лекарство... и за то, что не убила дураков.

Зоря только вздохнула.

А в доме Мирона утро было совсем другим.

Его отец узнал обо всём ещё до рассвета.

И не потому, что кто-то специально прибежал донести. Просто деревня умела носить слухи лучше ветра. К тому времени, как Мирон, хромая и бледный, добрался ночью до дома, там уже горел свет в сенях, а отец ждал его на лавке у стены.

Мать не вышла — слава богам. Мирон не вынес бы ещё и её взгляда.

Отец сидел, широко расставив ноги, локти на коленях, и молчал. Это молчание было хуже крика.