Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 31 – Наталья Шапа

Мирон вошёл тихо, стараясь не показать, как больно идти. Но стоило закрыть за собой дверь, как отец поднял глаза — и взгляд у него был тяжёлый, как мокрая земля.

— Ну? — спросил он.

Мирон скинул сапоги.

— Что — ну?

Отец раздражённо цокнул языком.

— Не прикидывайся. Ты где был?

Мирон промолчал.

— Ещё раз спрошу: где. ты. был?

— Ходили... поговорить.

— К кому?

Мирон стиснул зубы.

— Ты и так знаешь.

— Знаю, — отрезал отец. — Я хочу от тебя услышать.

Тот отвернулся.

— К Зоре.

Отец медленно выпрямился.

— С кем?

— Со Степаном. С Глебом. С Павлом.

— Ночью.

— Ночью.

— Вчетвером.

— Да.

Отец встал.

Не резко. Не с криком. Просто встал, и от этого в избе стало теснее.

— Я тебя, видать, совсем плохо воспитал, — сказал он тихо.

Мирон вспыхнул.

— Да ничего не было бы, если б...

— Молчи.

Одно слово — и Мирон осёкся.

Отец шагнул ближе.

— Ты ночью попёрся к одинокой бабе в дом. Не один. С дружками. Один из вас притащил нож. И теперь полдеревни знает, что вас оттуда вынесли не с честью, а с позором. Я ничего не упустил?

Мирон тяжело дышал.

— Мы не собирались...

— Да мне плевать, что вы собирались. — Голос у отца стал жёстче. — Важно, что сделали.

Мирон сжал кулаки.

— Ты не понимаешь.

— Куда уж мне.

— Она выставила меня дураком перед всеми!

Отец смотрел на него секунду, другую. Потом вдруг хрипло усмехнулся — без капли веселья.

— Нет, сын. Это ты сам себя выставил.

Мирон дёрнулся, будто от пощёчины.

— Я хотел...

— Ты хотел, чтобы всё было по-твоему, — перебил отец. — А когда не вышло — пошёл доказывать силу там, где её не было. Знаешь, как это называется?

— Хватит.

— Нет, не хватит.

Мирон резко поднял голову.

На мгновение в глазах его мелькнуло что-то отчаянное, почти детское.

— А что мне было делать? Смотреть, как она с ним ходит? Как люди шепчутся? Как этот... этот зверь стоит рядом с ней, будто имеет право?

Отец выдохнул медленно.

— А ты кто такой, чтобы решать, кто рядом с ней имеет право стоять?

Мирон открыл рот — и не ответил.

Потому что ответа не было.

Отец отвернулся, прошёлся по избе, потом снова развернулся к сыну.

— Ты её любишь? — спросил вдруг.

Мирон замер.

Вопрос ударил прямо в грудь.

— Да, — сказал он после паузы. — Люблю.

Отец посмотрел долго. Потом покачал головой.

— Нет.

— Что?

— Не любишь. Хочешь — да. Привык думать, что однажды она станет твоей — может быть. Удобно тебе было так думать. А любить... — Он устало потёр лицо ладонью. — Любящий ночью с ножом к бабе в дом не лезет.

Мирон побледнел.

— Это не мой нож.

— А ты его остановил?

— Я...

— Нет, не остановил.

Тишина в доме стала густой.

На дворе кричал петух. Где-то за стеной звякнула посуда — мать, видно, всё-таки проснулась. Мирону вдруг стало так стыдно, что хотелось выйти и идти без остановки куда глаза глядят, хоть в тот же лес.

Но стыд быстро сменился злостью. На отца. На Яра. На Зорю. На самого себя.

— И что теперь? — бросил он. — Будешь меня до смерти этим тыкать?

Отец устало посмотрел на него.

— Нет. Ты сам себе теперь долго тыкать будешь. Люди постараются напомнить.

Будто в подтверждение этих слов, с улицы донёсся детский визг:

— Мирон! Берегись Черныша!

А следом — дружный хохот.

Отец прикрыл глаза.

— Слышишь?

Мирон побелел от ярости.

— Поганцы.

— Дети, — сухо сказал отец. — Они всегда первыми чуют, где человек оступился.