Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 103 – Наталья Шапа

— Почему он во дворе?

— Потому что у человека есть ноги и необъяснимая склонность ими пользоваться.

— И ты мне не сказал?

Кузьма оскорблённо вскинулся.

— А когда? Пока ты спала, нахмурившись так, будто во сне собиралась кого-то заколдовать? Я, между прочим, решил, что если хозяйка наконец уснула не сидя и не на ходу, то пусть спит.

Зоря уже шла к двери.

— Ты невозможен.

— Я заботлив, — донеслось ей вслед. — Просто в своей форме.

Она распахнула дверь и шагнула во двор, всё ещё злая, всё ещё встревоженная — и потому почти не готовая к тому, что увидит. Утро оказалось неожиданно ярким. После тяжёлой ночи всё казалось почти чрезмерно живым: солнце уже поднялось и лежало тёплым золотом на траве, на яблоневых листьях, на влажных досках крыльца; в воздухе пахло росой, молодой древесиной, дымком из трубы и чем-то ещё — свежей стружкой, сухой и сладковатой.

Она сразу увидела Яра.

Он сидел у сарая на перевёрнутом чурбаке, боком к ней, чуть сгорбившись над работой. На нём была только чистая рубаха с закатанными рукавами; ткань натянулась на плечах и между лопатками там, где он чуть подавался вперёд. Руки — большие, сильные, ещё не до конца отощавшие после раны, но всё же заметно напряжённые — двигались медленно и уверенно. В одной ладони нож, в другой гладкая палка, с которой он срезал тонкую светлую стружку.

Солнце ложилось по его шее, по скулам, по запястьям. По линии предплечья, где под загорелой кожей перекатывались сухие сильные мышцы. По пальцам — длинным, крепким, с чуть загрубевшими костяшками, привыкшим не к тонкой работе, а к силе. Рубаха, свободная на груди, всё равно не могла скрыть, какой он — широкий в плечах, тяжёлый, плотный, живой. Даже сидя, даже после раны, даже бледнее обычного, Яр оставался таким, о кого хочется не только спорить и злиться, но и опереться всем весом — просто потому, что выдержит.

И именно это Зорю разозлило ещё больше. Потому что минуту назад она почти успела представить его мёртвым. Рядом с ним, как маленький надутый воевода, стоял Кузьма и с важностью следил за процессом.

— Не-ет, — вещал домовой. — Ты опять стругаешь слишком просто. А я просил с достоинством. Мне нужна вещь, чтобы и в руках приятно, и на глаз солидно.

— Я делаю тебе колышек, — заметил Яр. — Не посох власти.

— Вот именно поэтому у тебя и нет размаха воображения.

Зоря остановилась посреди двора и молча уставилась на них. Яр поднял голову. Увидел её. И по тому, как у него едва заметно дрогнул рот, она сразу поняла: всё. Он понял. И что она испугалась, тоже понял.

— Доброе утро, — сказал он.

Голос после сна и ночного надрыва был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. У Зори внутри неприятно сжалось что-то совсем не злое.

— Нет, — сказала она.

Кузьма тут же обернулся и радостно развёл лапками:

— О, проснулась! А мы тут при деле.

— Вижу, — ответила Зоря. — Особенно отчётливо вижу.

Она подошла ближе. Чем меньше оставалось расстояния, тем яснее было видно всё, что успела заметить только краем глаза: как ему всё ещё трудно держать спину совсем прямо; как бледность не ушла до конца; как на шее у ключицы пульсирует жилка; как рубаха на боку, под повязкой, сидит чуть туже, чем должна.

Живой. Тёплый. Настоящий. И от облегчения ей захотелось одновременно ударить его и прижаться лбом к его плечу.