Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 105 – Наталья Шапа

От этого стало ещё хуже.

— Пока жить будешь, — отрезала она.

— Какая щедрость.

— Не заслужил.

Кузьма подобрал свой недоструганный колышек и покрутил его в лапках.

— Всё равно простовато. Мне хотелось в этой вещи больше благородства.

— Я вырежу тебе корону, — предложил Яр.

— Вот! — оживился домовой. — Уже лучше. Видно, человек начинает понимать, с кем имеет дело.

Зоря фыркнула, сама не желая. Напряжение чуть отпустило. Солнечный свет ложился на двор так мирно, что даже поверить было трудно, будто ночью они в этом же мире стояли на границе между живым и мёртвым.

А Яр стоял перед ней живой. С тёплой кожей под ладонью ещё минуту назад. С запахом дерева, свежего воздуха и мужского тепла. С этой своей раздражающей способностью молча понимать больше, чем ей хотелось бы.

— И всё равно, — сказала она, — без меня из дома не выходишь.

— Я просто во двор.

— Без меня.

— Тут два шага.

— Яр.

— Зоря.

Кузьма закатил глаза так выразительно, что мог бы ими начертить круг прямо в воздухе.

— Какое счастье, что после всего пережитого вы всё ещё находите в себе силы на вот это, — сообщил он. — А то я боялся, вся романтика у вас уйдёт в ужасы и кровопотери.

— Кузьма, — холодно сказала Зоря.

— Молчу, молчу. Но я всё вижу.

Она посмотрела на Яра. Он — на неё.

И в этом коротком взгляде было слишком много всего сразу: её утренний страх, его тихое понимание этого страха, то, как легко он позволил ей себя трогать, и то, как трудно ей теперь было делать вид, что это ничего не значит. От этого у неё внутри всё опять стало горячим и неустойчивым.

— Сядь, — сказала она наконец.

— Я и так стоял только ради осмотра.

— Вот и садись.

Он повиновался без спора. И это почему-то тронуло её сильнее, чем следовало.

День после этого будто нарочно решил быть мирным.

Не совсем спокойным — до настоящего покоя после такой ночи ещё было далеко, — но мягким, тёплым, почти ласковым. Солнце поднималось всё выше, ложилось на двор широкими золотыми пятнами, грело старые доски крыльца, яблоневые ветки, траву у колодца. После сырого речного холода этот свет чувствовался почти как лекарство: не лечил до конца, но напоминал, что мир всё ещё умеет быть простым.

Во дворе пахло свежей стружкой, тёплой землёй, дымком из трубы и яблоневой листвой.

Из сеней тянуло сушёной мятой и вчерашним хлебом.

Где-то в траве неутомимо стрекотал кузнечик.

И всё это было так обыкновенно, что Зоре временами хотелось оглянуться ещё раз — проверить, не приснились ли ей чёрная вода, Марья и тот ледяной взгляд из-под реки.

Но рука ныла. След на запястье тянул холодком. А Яр сидел у сарая с видимой усталостью человека, который слишком много отдал за одну ночь.

Значит, не приснилось.

После короткого утреннего осмотра Зоря всё-таки загнала его в тень яблони — не в дом, потому что туда он идти отказался с упрямством, достойным отдельного проклятия, но хотя бы с прямого солнца.

Он сел на широкую лавку у стены, вытянув ноги, и откинулся затылком на потемневшие от времени брёвна. Рубаху так и не застегнул до конца после её проверки; у горла ткань осталась распахнутой, и Зоря, выходя из сеней с миской воды, слишком хорошо видела сильную шею, ямку у ключицы, тень от ресниц на скулах, когда он прикрывал глаза.

И как бы она ни сердилась, как бы ни убеждала себя, что сейчас думает только о его здоровье, взгляд всё равно цеплялся.