Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 104 – Наталья Шапа

— Ты почему не в доме? — спросила она.

— Не хотел тебя будить, — ответил он.

— Поэтому решил тихо умереть на свежем воздухе?

— Я не умираю.

— Пока.

Кузьма немедленно поддакнул:

— Я за ним слежу. Почти профессионально.

Зоря даже не посмотрела на домового.

— Покажи бок.

Яр чуть приподнял бровь.

— Сразу так?

— Яр.

Он вздохнул, отложил нож и, не споря больше, медленно встал. Зоря невольно проследила это движение взглядом. Сначала ладонь на колене. Потом напряжение в бедре. Потом выпрямляющаяся спина. Медленное, осторожное поднятие — видно, что бок тянет, но он всё равно поднимается плавно, без суеты, будто не хочет показать слабость даже доскам сарая.

Он был высокий. Это она и раньше знала. Но по утрам, вблизи, когда солнце ложилось по его телу, это ощущалось почти физически: ей приходилось чуть задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. От него шло ровное тепло живого сильного тела, и Зоря вдруг слишком остро вспомнила, как ночью он навалился на неё всем весом у реки — тяжёлый, обессиленный, но всё равно крепкий, весь из мышц, костей, жара и упрямства.

— Рубаху выше, — сказала она чуть суше, чем хотела.

Он подчинился.

Ткань медленно поднялась, открывая талию, повязку, полосы напряжённых мышц живота и косой край старого синяка. Кожа была тёплого золотистого оттенка, загорелая, но там, где ткань обычно закрывала тело, светлее. На боку — свежая перевязка, под ней уже почти не проступала кровь. Ниже — твёрдая линия бедра под штанами. Выше — грудь, тяжёлая и сильная даже в ослабленном состоянии, с редкими тёмными волосками, уходящими под ворот рубахи.

Зоря опустила взгляд только на рану. Очень постаралась опустить только на рану.

— Стоишь, значит, — пробормотала она. — И даже не разваливаешься.

— Я же говорил.

Она шагнула ближе. И коснулась его. Сначала только кончиками пальцев — края повязки, проверяя, не мокрая ли. Потом ладонью — осторожно, по ребрам, туда, где ткань уже не скрывала живого жара кожи. И от этого простого прикосновения у неё по телу будто тонкая горячая дрожь прошла.

Он был тёплый. Слишком тёплый после её тревоги. Слишком настоящий после ночной воды.

Под её пальцами чувствовалась плотность мышц, сухая сила тела, которое привыкло держать удар, та самая медвежья надёжность, от которой в груди одновременно становилось спокойнее и опаснее.

Подушечки пальцев ощущали малейшее: как напрягся его живот, когда она нажала чуть сильнее;

как под кожей дрогнула мышца; как он задержал дыхание на секунду, хотя явно не хотел этого показывать. И Зоря очень остро, до раздражающей ясности, поняла, что ей нравится к нему прикасаться. Нравится это тепло. Нравится эта тяжесть живого мужского тела. Нравится знать, что он здесь, под её рукой, и не растворился в ночи, не ушёл под воду, не исчез.

От этого открытия захотелось немедленно стать ещё язвительнее.

— Больно? — спросила она, не поднимая глаз.

— Немного.

— Врёшь.

— Совсем немного.

— Всё равно врёшь.

Кузьма рядом вздохнул с таким счастьем, будто попал на любимое представление.

— Какое чудесное утро, — сказал он мечтательно. — Солнце, стружки, взаимное недовольство, почти нежные прикосновения...

Зоря резко убрала руку. Слишком резко. Как будто обожглась. Яр посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что-то очень тихое, очень понимающее.