Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 144 – Анатолий Салуцкий

Молча Глеб слушал лишь первые три минуты, потом стал перебивать:

— Я Бобкова недавно видел! Раньше с ним пересекаться не доводилось, нами другое управление занималось. Помню, ты сказывал, что куда-то под Ельню с ним ездил, где мы с Наташей войну начинали.

— Не под Ельню, а в саму Ельню, из Спас-Деменска мы через Смоленскую землю возвращались.

— А я уже года три там не был…

— Не три, а четыре, – поправила Наташа. – Целую войну. Он до сих пор время войной мерит. Да и сейчас как на войне. Иной раз приедет вечером хмур-зол и давай какую-то компанию авантюристов по матери крыть, да так, что хоть святых выноси. Аж трясёт его, кусок хлеба в рот нейдёт. А третьего дня от «Апокрифа» Ерофеева весь вечер плевался.

— Я этого антисемита не смотрю, – поджал губы Кондрат. – Он мне неинтересен. А вот кого ты материшь, мне знать важно. Я в частной лавочке работаю, вроде бы на покое. А твои дела как были государственными, такими и остались. Завхоза за промахи крыть не будешь, не твой уровень. Из мухи мамонта не раздуешь. Кто у тебя на верхах в недругах? Какая компания авантюристов? О чём скрип?

— Э-эх, Кондрат, враги засели в хате, тут двумя словами не обойдёшься, история длинная. Ты лучше вот что скажи… Мой Краснопевцев до сих пор мается, что жена бросила. Если б знал, что она с сыном моего ближайшего друга спуталась…

— Аккуратнее, Глеб. Не спуталась.

— О-о, ты иначе запел. Что, приличная женщина оказалась? Я тебе говорил, дама неглупая, себе цену знает. Помню, про таких в Ростове баяли: у хорошей бабы самовар блестит.

— Не поверишь, но я её первый раз увидел у Бобкова, она у него работает.

— Да ну-у?.. Тогда всё ясно. Кстати, Краснопевцев однажды ко мне на Клязьму с сынишкой прикатил, она их общениям не препятствует. Выходит, я с твоим сводным внуком знаком, хотя не помню, как звать.

— Жизнь потихоньку устаканилась. С Варей, бывшей невесткой, после усыновления Никитки никаких боестолкновений. Бабушка Зина без ума от счастья. По работе мне в государственные дела лезть не приходится, по этой части мы с Филиппом – словно пикейные жилеты, обсуждаем свежие назначения, газетно-телевизионные сплетни, кости кое-кому перемываем, только и всего. Кучность боя низкая. Какой с нас спрос! Но душа-то саднит, я же чувствую общий непорядок. Заряди-ка мне, Глеб, твою длинную историю. Раньше я тебя внутренними смыслами потчевал, теперь ты меня на этот счёт просвети. Что со сдерживанием? На сколько можно продлить регламенты?

— Давай сначала выпьем, ещё нальём и снова выпьем. Без этого я про наш экономический бардак говорить не могу. Дело не в том, что полигон Тюра-Там от нас ушёл, ракетный арсенал, он же не сам по себе. Мужики на заводах линию обороны держат, засели в окопах, на засечной черте приватизацию оборонки тормозят. Но мне-то известно, что на них вот-вот танки пустят. А уж мы с тобой, прокопчённые окопники, знаем, что значит пустить на окопы танки. Я под танком лежал. Страшно, Кондрат. Грохот, земля дрожит, света белого не видно. Ни о чём не думаешь, ни мать, ни Бога не поминаешь, словно башку отшибло. – Вдруг хмыкнул. – Извини, по ассоциации вспомнил, как в Чернобыле спецтанк для Горбачёва соорудили, броня чуть ли не из свинца. А этот поц испугался, не приехал… Да-а, а мы под танками лежали. А когда из окопа вылез, сразу связку ему в зад. И что? Дали «За отвагу». Но ведь всё кругом выжжено, немец захлебнулся да окопы так проутюжил, что потом другую линию пришлось рыть. Так и нас сейчас. Утюжат, Кондрат, утюжат. – Поднял рюмку. – За Родину! За Сталина!