Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 146 – Анатолий Салуцкий

Но снова не дал сказать. Снова ударил по столу ребром ладоней.

— Я тебе больше скажу. Олег Дмитриевич Бакланов, бывший ракетный министр, ГКЧП, я у него дома на Спиридоновке иногда бываю. Смяшно, в одном подъезде два гэкачеписта живут – Бакланов и Павлов. Но чаще на Рублёвку к нему заезжаю, у него далеко-о, за шестьдесят кэмэ, небольшой дом. Так вот, Бакланов мне говорил, что в 92-м Леонтьев написал обращение Ельцину, чтобы с помощью государства инвестиции из спекулятивных финансов перебросить в производство. А Бакланов знает, главный ракетчик бывшим не бывает. И что? Опять мимо! Налетели на Леонтьева придворные эксперты да медийные гикальщики, вроде «Эха», оболгали. И гайдаро-чубайсы монетарное бешенство учинили, всё наоборот, вопреки умному американскому совету сделали. Американскому! – Взревел: – Па-ча-му, Кондрат? Фантасмагория! Пачаму мы платим за музыку, которую не заказывали?

Понятно, Мартын после нескольких рюмок изливал душу. Никакие ответы ему были не нужны, он всё знал и понимал, спорить, дискутировать было не о чем. Потому Кондрат не стал развивать тему, аккуратно переведя разговор в спокойное русло:

— Алхимов, если не ошибаюсь, был замом Патоличева во Внешторге?

— Не ошибаешься.

— А ты читал про скандал с квартирой Патоличева? Тоже на Спиридоновке. Он умер, а его дочь вышвырнули из квартиры, мебель – в грузовик, и увезли на склад.

— Это уж давно было да быльём не поросло, слишком безобразие. Оттого и запомнилось, – кивнула Наташа. – Мы с Глебом читали, возмущались. Наглец этот Станкевич, его же зампредом Моссовета сделали, она, дочь Патоличева, к нему за помощью пришла, а он вместо помощи квартиру оттяпал, сам в неё въехал. Потом писали, будто Станкевич в Польшу сбежал, а квартиру сдавал задорого. Ещё бы, на Спиридоновке! Каинова печать на нём.

— Новые люди, они и есть гайдаро-чубайсы, крысиное царство. О чём говорить! Спор воров, кто честнее. Врут, себя не помнят, – снова вспыхнул Мартын.

— А Патоличев личность незаурядная, до Внешторга был первым секретарём ЦК Белорусии, я документы готовил. Его отец, полный георгиевский кавалер, в Гражданскую комбриг Первой конной, вроде Чапая. Погиб, оставив семерых сирот. Семерых! Их советская власть вырастила, один до министра дорос. Когда его документы смотрел, удивлялся: где только братья-сёстры не жили, от Горького до Комсомольска-на-Амуре и Казахстана, никого министр в Москву не перетащил. Редкий случай.

— Станкевичу-то какое дело! – не унималась Наташа.

Успокоение наступило за чаем с вкусностями, привезёнными Кондратом. Глеб рассказал, что ему однажды позвонили от Рыжкова Николая Иваныча, бывшего Предсовмина: «Он меня хорошо знал, много раз к себе дёргал», и пригласили на заседание какого-то интеллектуально-делового клуба, что возглавляет Рыжков. Там Мартын и Бобкова живьём видел.

— Между прочим, для наших смутных времён дело похвальное. Свои люди собираются, уши от разговоров не вянут, душа отдыхает. Попечителей и потворщиков наших бед лихом поминают. Идёт разбор полётов этих гайдаро-чубайсов. Если возникнет интерес, скажу о тебе Николай Иванычу.

— Филипп про этот клуб говорил, тоже звал. Но я отказался, мне в собраниях делать уже нечего. Если просто глазеть, так я за свою жизнь столько повидал, что больше незачем. Мне с тобой сверить часы приятнее, чем умные речи у Рыжкова слушать. Ферштейн? Знаешь, о чём думаю?