Книга Мемуары мавра, страница 55 – Лайла Лалами

Потом раздались крики воинов. Они выламывали двери святилища, чтобы освободить женщин и детей. Часть солдат покинула цепочки, по которым передавали воду, чтобы биться с индейцами, но другие остались, пытаясь спасти еду и припасы от огня. Поэтому вокруг царило замешательство, усиливавшееся оттого, что мы не могли расслышать команд губернатора, голос которого тонул в криках и плаче. В конечном счете каждый поступал так, как считал лучшим. Мой хозяин решил сражаться. Несмотря на дым и шум, он вскочил на Абехорро и направил его на индейцев, стараясь затоптать как можно больше из них.

Я спрятался в ближайшем убежище – в палатке столяра. Земля вокруг была усыпана кусками дерева и веревок, оставшимися от работы, брошенной, когда мы вошли в город. Вдоль стены аккуратным рядком висели молотки, пилы и топоры, напомнившие о столярной мастерской моих дядей, и я сразу почувствовал себя в безопасности. Наверное, именно это чувство и заставило меня выглянуть, чтобы попытаться рассмотреть поле боя.

— Пусть забирают женщин! – крикнул кто-то. – Найдите касика!

Приказ удивил меня. Неужели в этом безумии появился проблеск здравого смысла? Я обернулся на голос и не заметил разрезавшей воздух индейской стрелы, предназначенной мне. Она ударила в бедро. Ногу пронзила боль, от которой перехватило дыхание и притупились остальные чувства. Времени на раздумья не было, потому что воин, ранивший меня, уже накладывал на тетиву новую стрелу. Времени мне хватило лишь на то, чтобы схватить топорик и бросить в него. Меня обдало чем-то теплым, и я сразу понял, что это кровь. Мертвый индеец рухнул на землю.

Я откинулся обратно в палатку, едва не лишившись чувств от содеянного и от боли. Из бедра по ноге ручейками заструилась кровь. Теперь оставалось только вынуть стрелу, что я постарался сделать поскорее, вырывая вместе с ней куски мяса и волосы. Только тогда я услышал собственный вопль боли, к которому примешивалось странное чувство облегчения оттого, что остался в живых.

* * *

Сеньор Нарваэс решил оставить касика в заложниках, чтобы обезопасить нас от нападений апалачей, но следующие несколько дней индейцы беспрестанно атаковали нас. Когда мы шли к реке за водой, когда собирали свежую кукурузу в поле, когда пытались собирать хворост вокруг города, всякий раз мы подвергались нападению. Губернатор приказал использовать для костров деревянных идолов из святилища, к реке за водой и в поля за кукурузой он отправлял солдат в кольчугах, а на входах в Апалач были расставлены часовые с мушкетами и аркебузами.

Что до меня, то я старался залечить рану в ноге. Я тщательно промывал ее и обматывал чистой тряпицей, прокипяченной в отваре дубовой коры. Этот способ я подсмотрел у тети, которая пользовалась им всякий раз, когда дядям случалось пораниться в мастерской. Я истово благодарил Аллаха за то, что после моего ранения мы остались в Апалаче, потому что, по правде сказать, с такой раной я не прошагал бы и лиги, не говоря уже о пяти или шести лигах в день, которые мы обычно проходили на марше. Я сделал себе трость и ковылял с ней, занимаясь стряпней, уборкой и починкой одежды.

Другим людям в нашем отряде повезло меньше: девятеро погибли в бою с индейцами, а еще трое позднее умерли от ран. Их похоронили одного за другим на небольшом участке на краю столицы, и заупокойные молитвы снова поручили читать молодому монаху, отцу Ансельмо, который становился популярен среди солдат. После утренней мессы, когда его братья в коричневых одеяниях расходились по своим хижинам, он оставался и играл на скрипке. Он играл мелодии родных земель, то печальные, то радостные, и его тонкие пальцы изящно порхали по инструменту. Люди – разочарованные, усталые, испуганные, больные – слушали его и на несколько мгновений забывали о так и не найденном золоте, о долгом переходе и об индейцах, притаившихся в кустах.