Книга Мемуары мавра, страница 52 – Лайла Лалами

— Надолго мы здесь останемся? – спросил Диего. – Губернатор не говорил?

— Нет, – ответил сеньор Дорантес. – Он хочет исследовать земли вокруг города, но вряд ли он что-нибудь найдет. Теперь нужно искать корабли, пока не поздно.

— Еще не поздно, – заметил Диего.

— Откуда ты знаешь, Курносый? Ты хоть понимаешь опасность нашего положения?

— Я просто хотел сказать, что не стоит терять веру.

Сеньор Дорантес покачал головой с видом человека, который уже истратил свой запас веры точно так же, как истратил запасы прочих предметов роскоши вроде вина или солонины.

— Когда я попытался поговорить с губернатором, он отказался принять меня, – сказал он. – Он сказал, что хочет спокойно поужинать.

Но о покое оставалось только мечтать. Не успели мы покончить с едой и насладиться ощущением сытости, как раздался душераздирающий женский крик. Поскольку я сидел ближе всех к входу, то приподнял край оленьей шкуры и выглянул наружу. Несколько солдат тащили женщину со стороны земляной насыпи. Женщина царапала им лица и дергала за бороды, но мужчины легко ее усмирили. Один из кастильцев оторвал девушку от земли и, перекинув ее через плечо, словно мешок пшеницы, побежал к своей хижине.

— Сеньор, – позвал я. – Поглядите.

Хозяин отдернул шкуру в сторону, чтобы все собравшиеся видели происходящее. На улице было темно, и единственным источником света были факелы, которые освещали дорожку к отхожему месту. Мы видели только очертания людей, тащивших женщину, но не могли различить их лиц.

— Кто они? – спросил Диего.

— Это не мои люди, – ответил сеньор Дорантес.

— Откуда ты знаешь? Чьи это люди?

— Губернатора.

Мы все невольно посмотрели в сторону дома, который сеньор Нарваэс отвел для себя. Внутри горел огонь, над крышей вертикально поднимался дым. В дверях показался паж, тут же снова скрывшийся внутри дома. Больше ни единого движения.

— Но откуда ты знаешь, что это люди губернатора, а не твои? – спросил Диего.

— Эстебанико, – распорядился хозяин, – закрой дверь.

Я выпустил из рук оленью шкуру и вернулся на место. Я закрывал уши ладонями, но без толку – все равно слышал женские крики. Я закрывал глаза, но перед глазами возникал образ Раматуллаи под весом того злого кастильца, ее розовые пятки, стыд в ее глазах. Этот образ мучил меня, напоминая о бессильной злости. Здесь, на другом конце света, этот слуга Аллаха был так же одинок и беспомощен. Я попытался вызвать более приятные воспоминания, вроде тех, что поддерживали меня на пути в Севилью, а затем во Флориду. Я жаждал воспоминаний, которые помогли бы мне сбежать из этой злосчастной земли, даже если бежать было некуда, кроме моих грез изгнанника. Но сейчас мне не удавалось вызвать воспоминания о собственном прошлом. Словно я утратил способность возвращаться во времена и места по своему выбору, словно мое прошлое перестало быть моим, словно оно начало покидать меня. Хуже того: я больше не мог убежать в будущее, где был бы свободен. Оставалось только настоящее – ужасное настоящее.

В конце концов женские крики утихли, и в Апалаче снова воцарилась тишина. Я открыл глаза. Хозяин поворошил костер палочкой и продолжил разговор с того места, на котором он прервался:

— Утром я собираюсь попросить губернатора…

Его прервал громкий стук множества барабанов. Он шел из земляной насыпи, где держали женщин и детей, и этот громкий звук усилился до такой степени, что проник во все уголки города. Потом над звуком барабанов возвысились голоса индейских женщин, оплакивавших своих поруганных сестер. Их крики на миг достигли высокой ноты, а потом перешли в долгий и мучительный низкий гул. Голоса были связаны общей болью, и никто в городе не мог бы утверждать, что не слышал их. Женщины сделали свидетелями всех нас, даже тех, кто предпочел закрыть глаза.