Книга Сионская любовь, страница 31 – Авраам Мапу

— Да это же Амнон, пастух из Бейт Лехема, что спас нашу Тамар от хищного зверя.

— Пастух Амнон? – изумился Азрикам.

— До сего дня он был пастухом, пас стада твоего отца.

— Я весьма доволен этим работником, сильным и ловким. Спокоен за свои стада, хищники им не страшны. Отменно награжу за труд и возьму в расчет, что Тамар от гибели спас. Назначу старшим среди пастухов. Однако, удивительно мне его роскошное платье: не пастух, а царский вельможа. Великие деяния отвращают от пастбища?

— Одежду человек меняет запросто, зато сердце – неизменно, – вставила слово Тамар.

— Согласен, – сердится Азрикам, – сердце твое, Тамар, неизменно сурово ко мне. Ведь я спросил, почему пастух нарядился, а ты мне что отвечаешь?

— Благородство души, Богом данное Амнону, знатнее наследной семейной знатности. Люби Тамар и достойно почитай ее спасителя, – вступилась за обоих Тирца.

— Авишай отправил тебя в Боцру закупать мелкий скот. Каких баранов и овец ты пригнал, пастух? Не больных, не тощих? – обратился к Амнону Азрикам.

— Хороший скот куплен, мой господин, да не время сейчас говорить об этом, ведь святой праздник сегодня!

— Господь не укорит за рвение и деловитость: ведь жертвы, ему приносимые – его доля в стаде. А ты, молодой пастух, незнатности не стыдись, ремеслом и верной службой хозяину гордись, а крепости тела и духа – радуйся, – наставляет сверстника Азрикам.

— Проницательный Бог, глядя на мужа, смотрит вглубь, видит душу. Человек, если он без сердца, замечает лишь внешнее, о ближнем судит по знатности, ремеслу и мошне его, – сказала Тамар.

— Я хоть и человек, а не Бог, но в сердце твое глубоко заглянул – переменчиво оно. Ты еще и рта не открывала, да я уж предвидел: всякое слово, что скажешь – в пику мне. Дерзостью в споре берешь, а не истиной. Давеча догадался, что вселился в тебя другой дух, вот только не знал, откуда он, – с горечью заметил Азрикам.

Тирца почуяла надвигающуюся ссору.

— Не пора ли мужчинам зайти в сукку и отведать молодого вина с хлебом? А придет муж, и усядемся за праздничную трапезу, – благоразумно переводит она разговор на другое. “Хотя, кто знает, не полезнее ли добрая ссора худого мира?” – подумала про себя.

— Я не притронусь к пище, пока не уведомит меня коэн, что все пятьдесят жертв всесожжения, что я сегодня принес Богу, сгорели дотла. Не гоже человеку насыщаться раньше Господа, – торжественно заявил Азрикам.

— Все жертвы твои – всесожжения жертвы, а отчего не принес жертвы мирные, чтобы беднякам, да и коэнам тоже, мяса досталось? – спросил Тейман.

— А надо ли ублажать никчемных бедняков и снисходить до разговора с ними? Счастье нерадивым не помогает. Они нищие оттого, что труда чураются, а посему угощение им не положено. А уж если и кормить их, так принудить всемеро отработать съеденное – и от лени излечатся и забудут пороги обивать, – сказала Тамар.

— Дочь моя, твои ли это речи? – изумилась Тирца. И Тейман и Амнон удивились не меньше.

— Клянусь, не своими устами говорила! Одна благородная особа поучала меня вчера, – сказала Тамар и покосилась на Азрикама к стыду последнего.

Перемены в доме Иорама

Пока все переглядывались в недоумении, вошел слуга Азрикама и говорит хозяину, что случилась пренеприятная история, и домоуправитель Ахан просит его немедленно вернуться домой. Встревоженный Азрикам поторопился к себе, и слуга с ним.