Книга Звезда бессмертия, страница 145 – Анна Чернышева

Он вышел из хижины, я задумалась о превратностях судьбы. Еще утром, я сама была в роли служанки герцога, а теперь этот бородач называет Громилу моим слугой. А неделю назад я и представить ничего подобного не могла. Холодок страха пробежал по спине, когда я подумала о том, что еще может нас ждать в будущем. Прежняя размеренная, легко предсказуемая моя жизнь, показалась мне сказкой из далекого детства.

Вернулся дровосек, согнувшись чуть ли не вдвое, вошел в свою низкую дверь. Обратился ко мне с непривычным вопросом:

— Госпожа, что-нибудь изволит?

— Нет, нет, – торопливо отмахнулась я, – занимайтесь раненым.

Он стал готовить отвар: крошил в воду сухие травы, перемешивал, сунул туда како-то желтый корешок, снял котел с огня, накрыл крышкой, и для тепла положил сверху кусок холстины.

— Сейчас настоится, – пояснил он, – надо будет остудить и понемногу давать больному, чтобы не было лихорадки. Ваш слуга сильный, быстро поднимется на ноги. Только и он бы не справился, если бы кто-то его сразу так хорошо не перевязал.

Я порадовалась, что и мои старания были не напрасны. Только в роли госпожи мне было очень неуютно. Я не знала как мне сесть, куда деть руки, и все время боялась, что бородач догадается, что я не настоящая.

Наступила ночь и с нею пришли другие волнения. Бородач предложил мне разделить с ним его небогатый ужин:

— Не побрезгуйте, госпожа. Еда у меня простая, крестьянская, поужинайте, чем Бог послал.

Я охотно согласилась. Знал бы он, какой вкусной показалась мне его холостятская гороховая похлебка. Только отхлебнув горячей жидкости из большой деревянной ложки, я вспомнила, что за весь сегодняшний день у меня во рту не было ни одной маковой росинки. Я так проголодалась, что уплетала похлебку быстрей, чем хозяин. Он поглядывал удивленно, наверняка, раньше считал, что утонченные дворянки, должны питаться как-то иначе, чем обычные люди. Я и сама так думала, пока не примерила это зеленое с золотом платье. Справившись с своей похлебкой, бородач улекся спать прямо на полу у камина, завернувшись в свой широкий плащ.

А я поняла, что не зря так торопилась поесть, чуть позже мне было бы уже некогда этим заняться. Гансу стало хуже. Он метался на своем ложе в жуткой лихорадке и даже бредил.

— Это нормально, – заверил внук знахарки, даже не встав со своего места, только приподнявшись на локте, – к утру будет ясно, оклемается он или нет. Самая темная ночь перед рассветом, перед выздоровлением бывает хуже всего.

Его слова меня мало утешали. Меня обуревал страх. За последние дни, я так привыкла к тому, что Ганс всегда меня спасает, все может. А он лежал беспомощный, на грани жизни и смерти, волосы прилипли к потному лбу, губы потрескались. Я села рядом с ним, на краешек топчана, вслушалась в его невнятный бред.

— Нет! Нет! …я не колдун!… я не портил лошадь епископа!…она и так старая…я только подковал… сама она сдохла….сдохла….Нет! Не знаю!…я верую… я молюсь… Идите вы к черту!!!

Я прикладывала мокрое полотенце к его горячему лбу. Он не видел, не слышал меня, был где-то очень далеко от меня. Просил пить и тут же отталкивал миску с водой. Ночь тянулась медленно и тяжко, словно горячая смола. Когда первые лучи солнца пробрались через оконце в хижину дровосека. Я почувствовала такую усталость, что буквально не могла поднять разом отяжелевших век. Я не заметила как уснула, свернувшись калачиком на краешке широкого топчана.