Книга Мой ласковый зверь, страница 79 – Юлия Мош

— Глеб! — она упала на колени рядом с кроватью, игнорируя протесты Павла, который пытался пробурчать что-то о стерильности. Схватила мою руку, осторожно, с какой-то неземной нежностью, словно боясь причинить ещё большую боль. — Ты жив... слава богу ты жив... Я так испугалась! Я с трудом повернул голову, каждый мускул лица отзывался острой болью. Разглядел её лицо сквозь пелену заплаканное, бледное, с дорожками от слез, которые мерцали в тусклом свете палаты, но в её глазах, несмотря на ужас, горел огонек надежды, любви, отчаяния.

Не плачь… прохрипел я, силясь поднять ослабевшую руку к её лицу, чтобы утешить, стереть эти соленые дорожки, но она тут же перехватила мою ладонь, прижала к своей горячей щеке, и это прикосновение было самым прекрасным лекарством, исцеляющим душу.

Как я могу не плакать?! — всхлипывала она, её голос дрожал от пережитого страха, от потрясения. — Мне сказали, что ты….. что там взрыв был, что тебя едва-едва вытащили! Глеб, ты мог погибнуть! Ты мог меня оставить! Оставить одну в этом мире!

Но не погиб. — я пытался вложить в эти слова всю свою силу, всю уверенность, которую чувствовал, каждый раз глядя на нее. Я пытался улыбнуться, но обожженное лицо не слушалось, а губы не хотели складываться в привычную, успокаивающую улыбку. — Вернулся к тебе. Обещал же. Всегда возвращаться. Я всегда возвращаюсь к своей паре. К своей Лизе.

Она осторожно положила голову мне на грудь, боясь причинить боль моим обожженным рёбрам, всем моим ранам. Плакала тихо, беззвучно, лишь её плечи вздрагивали, словно от невидимых ударов. Я гладил её по волосам здоровой рукой, вторая была забинтована, завернута в стерильные повязки, словно мумифицированная лапа. Её волосы пахли дождем и ванилью. и этот запах был для меня кислородом, возвращающим к жизни. к реальности. Елизавета Андреевна, простите, но вам нельзя долго находиться здесь. — мягко, но настойчиво сказал Павел, входя в палату. Его голос был полон сочувствия, но и твердой решимости врача, который должен блюсти порядок. — Глебу Викторовичу нужен полный покой. И абсолютная стерильность. А вы, простите, с улицы. Я останусь. — твердо заявила Лиза, поднимая заплаканное лицо, её глаза, хоть и красные, горели непоколебимой решимостью, которую не смог бы сломить ни один Альфа. — Здесь. Рядом с ним. И никакие врачи меня не прогонят. Я его пара.

Но... - начал было врач. пытаясь возразить, его брови сошлись на переносице. Павел, оставь её. — попросил я. Мой голос звучал слабо, но в нём звенела не только сила Альфы, но и глубокая, личная потребность. — Мне легче, когда она рядом. Мне нужно знать, что она здесь. Это моя пара. Мой якорь. Врач покачал головой, но спорить не стал, он понял. Он принёс Лизе удобное кресло, которое она тут же придвинула вплотную к моей кровати, так близко, что наши руки могли постоянно касаться, а я чувствовал её тепло. Всю ночь она не спала, её глаза, красные от слез и усталости. были прикованы ко мне. Она держала меня за руку. нежно поглаживала по пальцам, успокаивая своей любовью, своим незримым теплом, своим присутствием. Я чувствовал себя не один.

— Лиза, поспи. — попросил я утром, видя глубокие синяки под её глазами, её бледное, измученное, но такое родное лицо. — Ты измотаешь себя. А мне нужен полноценный период восстановления. Мне нужно, чтобы ты была сильной. — Не могу. — она покачала головой, её длинные, русые волосы шёлковым водопадом рассыпались по плечам. — Вдруг тебе что-то понадобится? Вдруг тебе будет больно? Вдруг ты снова позовешь меня? Я хочу быть здесь для тебя. Всегда.