Книга Великолепная Софи, страница 158 – Джорджетт Хейер

Сесилия не могла похвастаться столь крепким здоровьем, как ее кузина, поэтому не так быстро приходила в себя и оправлялась теперь после трудов и тревог добровольного заточения, длившегося четыре недели. Она очень ослабла за это время и немного поблекла. К тому же девушка все больше задумчиво молчала, и этот факт не остался незамеченным ее братом. Как-то мистер Ривенхолл спросил ее об этом, но, когда она уклонилась от прямого ответа и попыталась уйти из комнаты, задержал ее, окликнув по имени:

— Не уходи, Силли!

Она остановилась, вопросительно посмотрев на Чарльза. Помолчав, он отрывисто спросил:

— Ты правда несчастна?

Сесилия не смогла справиться с собой, щеки ее вспыхнули, губы задрожали. Она отрицательно взмахнула рукой и отвернулась, поскольку не в силах была скрыть сумятицу, бушующую в ее сердце.

Неожиданно для Сесилии, брат взял ее руку и, сильно сжав, смущенно, каким-то размякшим голосом выговорил:

— Я никогда не желал сделать тебя несчастной. Я не думал… Ты такая хорошая девочка, Силли! Я полагаю, если твой поэт найдет себе какое-нибудь сносное занятие, я перестану возражать и позволю тебе идти своим путем.

Изумление заставило ее обомлеть и застыть, только ошеломленный взгляд блуждал по лицу Чарльза. Она не отнимала руку, пока он не отпустил ее и не отвернулся. Казалось, ему трудно было вынести пристальный взгляд ее широко раскрытых глаз.

— Ты считала меня жестоким, бесчувственным! Без сомнения, я, наверное, таким тебе и виделся, но я никогда не желал тебе ничего, кроме счастья. Я не могу радоваться твоему выбору, но ты приняла решение, и пусть покарает меня Бог, если я приложу хоть малейшее усилие, чтобы разлучить тебя с тем, кого ты искренне любишь, или заставлю тебя выйти замуж за человека, который тебе совсем не нравится.

— Чарльз… – едва слышно выговорила Сесилия.

— Я пришел к выводу, что подобный союз может принести одно лишь страдание. Менее всего я хотел бы обрекать тебя на жизнь, полную сожалений. Я поговорю с отцом. Тебя сердило мое влияние на него, но на сей раз я воспользуюсь своим влиянием ради тебя, – не оборачиваясь, добавил мистер Ривенхолл, с трудом подбирая слова.

В любой другой момент его слова, вероятно, побудили бы Сесилию задуматься о заключенном в них тайном смысле, но потрясение, похоже, лишило ее всякой способности думать. Она не находила слов, и ценой невероятных усилий удерживалась от рыданий.

— Каким же людоедом я должен был представать перед тобой, если ты никак не можешь перевести дыхание, Силли. Не смотри на меня с таким недоверием. Ты выйдешь замуж за своего поэта, вот тебе моя рука, – сказал он, снова повернувшись к ней и уже улыбаясь.

Девушка машинально протянула ему руку, сумела выговорить только одно «Спасибо!» и выбежала из комнаты, не в силах справиться со своими эмоциями.

Она искала уединения в своей спальне, ее мысли пребывали в таком беспорядке, что прошло очень много времени, прежде чем ее волнение чуть-чуть стихло.

Никогда еще оппозиция не сдавалась в самый неподходящий момент; никогда еще победа не оказывалась столь лишенной всякого смысла. За прошедшие несколько недель чувства Сесилии явно претерпели изменение, хотя она еще и не отдавала себе в этом отчета. Теперь, когда брат согласился позволить ей выйти замуж за того, кого она себе выбрала, девушка обнаружила, что ее чувства к Огастусу были не больше чем безрассудным увлечением, как их всегда правильно определял Чарльз. Противоборство стимулировало это увлечение, приведя ее к фатальной ошибке, когда она почти всенародно объявила о своей не допускающей возражений решимости либо выйти замуж за Огастуса, либо вообще отказаться от замужества. Лорд Чарлбери, во всем превосходящий Огастуса, смирился с ее отказом и перенес свое внимание на другую; и, если Сесилия все же лелеяла тайную надежду снова завоевать привязанность Эверарда, эту надежду отныне приходилось оставить навсегда. Довериться Чарльзу и признаваться, насколько брат был прав с самого начала, а она, наоборот, самым печальным образом ошибалась, она не могла. Слишком уж далеко зашла Сесилия в своем упрямстве, и ей ничего теперь не оставалось делать, как смириться с той судьбой, на которую она сама обрекла себя, и, чтобы потешить свою гордость, явить улыбающееся лицо всему миру.