Книга Дочь драконов для змеиного князя, страница 124 – Екатерина Антонова, Бетти Алая

Волки. Любомир. Имя, как ключ, поворачивается в замке памяти…

…Жара. Густой смолистый воздух старого леса у подножия Карпат. В пылу детских игр они с Раду забежали слишком далеко. И теперь спина к спине пятятся от хозяина этих мест — бурого медведя-шатуна, поднявшегося на дыбы.

Чудовищная туша закрывает свет, запах звериной ярости и гнили бьет в нос. Раду плачет, вцепившись в рубаху Влада.

Принц, сжимая рукоять детского кинжала, понимает всю свою ничтожность. Лапа с когтями, способными вспороть брюхо лошади, занесена для удара…

Но тут из-за поваленного бурей дуба появляется огромный черный волк. Он с яростью впивается медведю в загривок. Борьба яростная, короткая и смертельно опасная: рык, лязг клыков, клочья шерсти.

Волк, уступая в массе, бьется с умом и отчаянием защитника, оттесняя, кусая, не давая опомниться, пока, наконец, не прогоняет зверя обратно в чащу. Потом, тяжело дыша, подходит к мальчишкам.

И меняется. На его месте стоит высокий широкоплечий мужчина с темной бородой и умными усталыми янтарными глазами.

— Я — Любомир, — отрывисто бросает. — Вы, орлята, чересчур далеко от гнезда улетели. Живы? Идём.

У самых городских стен, ещё дрожа от пережитых ужаса и восторга, маленький Влад выпрямляется во весь свой невысокий рост и заглядывает волку прямо в глаза.

— Ты спас моего брата. Я, Влад, сын Влада Второго, в долгу перед тобой и твоим родом. Когда-нибудь, когда я стану господарем, я этот долг верну. Даю слово принца.

Слово. Оно звучит в памяти чище, чем любой обет, данный позже.

Видение гаснет. Он снова в своей мрачной комнате. Богиня всё так же смотрит на него, и в её взгляде нет приказа, лишь напоминание о том, кем он был…

Буря внутри затихает, сменяясь пониманием. Долг есть долг. Он старше вражды, проклятий, даже этой проклятой войны.

Влад не спорит. Не задаёт вопросов. Он просто кивает. Принимая. Делая правильный выбор.

Призрачный образ Девы тает, как иней на утреннем солнце. Звуки мира возвращаются — вой ветра в бойницах, потрескивание огня.

Влад разворачивается и широко распахивает дверь. В полумраке каменного коридора дремлет юный слуга.

— Седлайте моего коня. И приготовьте спальни. У нас будут гости.

Луна тонет в рваных облаках, лишь изредка бросая призрачный свет на корявые очертания вековых дубов. Воздух ледяной, неподвижный, будто сама природа затаила дыхание.

Сквозь это безмолвие, не нарушая его, мчится Влад. Его черные доспехи, лишенные бликов, поглощают мрак, и лишь плащ цвета запекшейся крови бьется на ветру, как мятежное знамя.

Под ним его верный вороной конь.

Лес замирает на их пути. Тени между корявыми стволами шевелятся, оборачиваясь пустыми глазницами — призраки павших, духи земли, чувствующие пробуждение властителя зимы.

Влад не замечает их. Перед его внутренним взором стоит иное видение: жаркий день, запах хвои и звериной ярости, медвежья туша и черный волк, вставший между когтями смерти и двумя перепуганными мальчишками.

Слово принца. Оно жжет теперь жарче жажды мести. Кадир подождет.

Берег Дуная открывается внезапно, как рана на теле ночи. Река, обезумев от весеннего паводка, ревет и мечется, ее черные воды вздымаются гребнями яростной пены.

А на том берегу горстка оборотней. Дети, вцепившиеся в подолы матерей, старики с потухшими глазами, молодые воины, готовые защищать стаю до последней капли крови. Их загнали в ловушку.