Книга Дочь драконов для змеиного князя, страница 123 – Екатерина Антонова, Бетти Алая

Не тактика или численность. Древняя первобытная ярость, взявшая османов в свой кулак. Он вышел из тени. Показывает своему «ледяному» ученику, что такое истинная неудержимая ярость дракона. Головы на пиках вдоль Дуная? Для Кадира это не угроза, а жалкое подражание. Он пришёл забрать своё наследие и стереть конкурента с лица земли.

Йон заканчивает доклад, но не уходит. Он переминается с ноги на ногу.

— Всё? — раздражённо бросает Корвин.

— Для военного совета всё, Ваше величество. Но для господаря… есть ещё одна весть. Личная.

По почти незаметному кивку Влада, Корвин, бросив на него тяжёлый взгляд, уводит своих генералов. Палатка пустеет.

— Говори, — приказывает Влад.

— Мы… установили имя одного из их командиров. Правый фланг, элитные янычары. Мы видели знамя… и его лицо. Это… Раду Валах, господарь. Твой брат служит султану.

Внутри Влада воцаряется полная, оглушающая тишина. Казалось, за годы жестокости и льда он стал неуязвим. Но враг нашёл его слабость. Самую глубокую, ту, что уходила корнями в детство. И теперь в эту рану воткнут нож, выкованный из его же прошлого.

Раду. Его брат.

Мысль жжет. Это гениальный ход. Тактика устрашения. Османы верят, что господарь не поднимет руку на родную кровь.

Сначала его захлестывает волна немого шока. Но уже через мгновение включается привычный холодный рассудок. Он отступает в сторону, оценивая ситуацию со стратегической точки зрения.

Блестяще. Подло. И чудовищно эффективно.

И от этой леденящей душу ясности становится внутри ещё холоднее.

Поздний вечер. Его покои в каменной башне Тырговиште — келья аскета: походная койка, простой стол, убогий камин. Влад стоит у узкой бойницы, не видя ночи за ней.

Война, начатая как отмщение и борьба за свободу, стала трясиной, засасывающей с каждым днём. Он — основа, на которой держится хрупкая независимость Валахии.

Отступить — значит предать всё, ради чего он стал чудовищем. Идти вперёд — значит, возможно, поднять меч на Раду. Последнего, кто помнил его мальчишкой, а не господарем или драконом.

Влад ловит своё отражение в тёмном вине в кубке: бледное лицо, тени под глазами, взгляд бездонный и пустой. Монстр. Кадир выковал из него оружие. Хуньяди отточил. А теперь это оружие должно само решить, что делать дальше. Противоречие рвёт его изнутри, и в этой тишине он впервые за долгое время чувствует не холодную силу, а человеческую беспомощность.

— Ты рвёшь душу в клочья, господарь, там, где нужно лишь прислушаться к её тихому зову.

Голос рождается в самой тишине, мягкий и всеобъемлющий, как падение первой снежинки на замёрзшее озеро. Воздух в комнате меняется. Треск поленьев в камине стихает.

Свет от огня и луны начинает струиться, сливаясь в молочный мерцающий туман. И в центре этого сияния, словно спустившись из самого света и морозной дымки, появляется Она.

Дева. Богиня. Её фигура не отбрасывает тени. Платье, сплетённое из зимнего тумана и звёздной пыли, струится вокруг неё невесомыми потоками.

Лицо прекрасно и невыразимо печально, а глаза… глаза цвета самого глубокого беззвёздного зимнего неба смотрят на Влада со знанием, которое старше гор.

— Твоя ярость ослепляет тебя, — продолжает она, и её слова льются прямо в сознание. — Она заслонила старую тропу. Тропу долга. Волки, что когда-то встали между тобой и когтями смерти, сейчас сами на краю пропасти. Кадир настиг сына Любомира. Его стая, его истинная — их час вот-вот пробьёт. Твой долг зовёт. Он чище и древнее, чем эта война. Громче, чем зов крови.