Книга Дочь драконов для змеиного князя, страница 106 – Екатерина Антонова, Бетти Алая

Снаружи воет метель. Где-то там зреет буря. Но здесь сейчас пахнет чаем, хлебом и надеждой. Ненадёжной, хрупкой, отчаянной…

Сознание всплывает из тёплых глубин сна медленно и неохотно. Первое, что я чувствую — пустое пространство на кровати рядом. Шарю рукой по прохладной простыне там, где должен быть Влад.

Но метка на запястье не молчит. Она тихо, настойчиво пульсирует, посылая по нервам волны спокойного, леденящего узнавания.

Он здесь. Где-то близко.

Улыбка ложится на губы. Я потягиваюсь, и каждое движение отзывается приятной ломотой в мышцах — эхо нашей вчерашней дикой, но нежной бури. Невероятно!

Всего несколько недель назад я с ужасом разглядывала эту метку в зеркале, мечтая вырвать её с корнем, как проклятие. А теперь эта пульсация — самый надёжный компас.

Не задерживаюсь в постели, хотя желание велико. В доме уже пахнет кофе и чем-то печёным. Марья хозяйничает. Одеваюсь неспешно, с наслаждением. Простые джинсы и мягкая клетчатая рубашка, оставленные подругой, пахнут чистотой, сушёными травами и покоем.

Этот запах — полная противоположность тому, чем пропахли последние дни: дымом, кровью, страхом.

Умываясь прохладной водой, ловлю в зеркале своё отражение — уставшее, но спокойное. Лицо девушки, которая нашла свой дом.

Мысли текут чётко, как никогда. Мороз. Просачивающийся мир мёртвых. Одержимые охотники. Конец всего. Страх есть, да. Но он тонет в ядре раскалённой решимости.

У меня наконец-то есть то, за что стоит драться насмерть. Не за абстрактное выживание, а за этот дом, где сейчас хлопочет Марья, за этот смех Ксении на первом этаже, за право проснуться завтра и снова почувствовать эту пульсацию метки истинности.

Моё счастье хрупко, как лёд на ручье, и бесконечно сильно, как пламя в груди.

Наклоняюсь, чтобы сполоснуть лицо. Ледяные струи смывают последние намёки на сон. И, поднимая взгляд на отражение, я замираю…

Там не я… точнее…

Я, но искажённая в жестокой гримасе. Мои глаза змеиные, драконьи. Пылающие алой злобой. Губы растянулись в зловещей ухмылке. По щекам, шее, зоне декольте ползут, наливаясь багровым внутренним светом, пластины драконьей чешуи.

Они пульсируют, как раскалённые угли.

А за моей спиной, в зеркальном мире бушует море огня. Черные тени пляшут в аду из пламени, знакомые очертания комнаты Марьи оплавляются и рушатся.

И сквозь немой грохот этого пекла прямо в разум вонзается леденящий до костей шипящий шёпот, знакомый по самым глубоким кошмарам: «Отрекаешься? Бежишь? Напрасно. Ты — его эхо. Его плоть. Его огонь. Который сожжёт всё, к чему прикоснётся…»

Последнее, что успеваю ощутить — резкий сладковато-тошнотворный запах. Запах моей собственной палёной кожи…

Затем голоса. Они доносятся сквозь тонущее сознание. Тревожные, приглушённые. Заставляю себя открыть глаза, преодолевая свинцовую тяжесть век.

Первое, что вижу — напряжённое лицо Влада, склонившееся надо мной. Его темные глаза, обычно такие отстранённые, сейчас полны тревоги.

Он сидит на краю кровати и сжимает мою руку так крепко, что кости хрустят. Но я не чувствую боли. Только бесконечную любовь. Истинный губами касается моего лба.

— Я здесь, — произносит нежно.

Взглядом скольжу по комнате. Рядом, на другой половине кровати сидит мама. Её лицо бледное, пальцы впиваются в край одеяла. В огромных глазах немой вопрос.