Книга Мужчина в тени, страница 107 – Мария Воронова

— Пусть так. Мне кажется, получится полноценное заседание.

— Ага, только сначала спустим в унитаз принцип непосредственности.

Мама приподняла бровь:

— В каком смысле, Ира?

— Суд может опираться только на те доказательства, которые исследовал лично. С чужих слов судить нельзя.

— Ну, извините, — мама картинно развела руками.

— С другой стороны, я доверяю тебе как самой себе, так что можно считать, что я видела доказательства собственными глазами.

— Только я, Ирочка, их тоже не видела. Вся информация со слов Светы и ее коллег.

— А ну и ладно. — Ирине наконец удалось срезать кожуру тончайшим слоем и одной струйкой с особо верткого яблочка. — Только примем сразу, что наш приговор не будет иметь законной силы, и давайте судить. Слушаем вас, товарищ обвинитель.

Мама достала из сумочки потрепанный блокнот и, сверяясь с записями, начала обстоятельный доклад.

Итак, Николаев был задержан на месте преступления, сразу опознан многими сотрудниками Смольного, знавшими его лично, кроме того, при нем находился партбилет. Тем не менее в правительственном сообщении, помещенном во всех газетах, написали, что убийца подослан врагами рабочего класса и личность его выясняется. Остается только гадать о причине такой скрытности. Умолчали, чтобы позже ничем не стеснять себя в версиях, или проявили деликатное уважение к закону, памятуя, что никто не может быть признан виновным иначе, чем по приговору суда? Так или иначе, но личность убийцы не вызывала сомнений. Его нашли на месте преступления с оружием в руках (или почти в руках, пистолет выпал, когда Николаев потерял сознание, но находился в непосредственной близости от него), были свидетели, наблюдавшие момент выстрела собственными глазами, да и сам Николаев никогда не отрицал, что стрелял именно он.

При обыске у него дома обнаружили дневники, где он прямо винил Сергея Мироновича во всех своих жизненных неудачах, и план убийства Кирова, исполненный его собственной рукой. Причем никаких закрытых сведений, которые Николаев мог бы получить только от товарищей по терроризму, в его записях не содержалось.

Версию о психопате-одиночке косвенно подтверждала и довольно красноречивая биография Николаева. Он родился болезненным ребенком, со слов матери, до одиннадцати лет не ходил, потом как-то выправился, но все же к службе в армии оказался негоден, не прошел медкомиссию. Как многие болезненные дети, Николаев любил читать, уважал книгу и в целом, видимо, был довольно образованным человеком для своего времени, поскольку ему удавалось устраиваться на канцелярские, а позже и ответственные должности. При этом вся его взрослая жизнь была чередой устройств на службу и увольнений. Рано появилась тяга к сутяжничеству, Николаев без конца рассылал письма в самые разные инстанции по самым разнообразным поводам, включая требование установить бюст Карла Маркса у себя во дворе.

Рано вступил в комсомол, довольно быстро после этого — в партию. Из партии был исключен весной 1934 года, но не за оппозиционные делишки, а потому что отказался идти работать на транспорт по партмобилизации. За это же был уволен с последнего места службы в институте истории ВКБ(б), где трудился инструктором по приему документов. Николаев с этим решением не согласился, прибег к испытанному средству — жалобам в вышестоящие инстанции, в результате был восстановлен в рядах партии, но с выговором. Обратно на службу, однако, его не приняли.