Книга Серый кардинал империи: Путь в чины, страница 132 – Dimash Suleimen

Охранники уже приготовились к броску, но не успели они сделать и пары шагов, как та же девица вдруг выкрикнула: — Стоять! Назад! Молодцы едва не перелетели через борт от такой резкой смены команды; один из них даже натрудил спину, пытаясь затормозить на ровном месте.

Алексей тем временем перевел взор на свою добычу. Сетка с птицами, как выяснилось, приземлилась прямо у ног прекрасной незнакомки.

«Красота красотой, — рассудил он, — но барышня эта мне не чета, а птицы — вот они, живые деньги». Однако вид его был, мягко говоря, неподобающим для светской беседы: мокрый, босой, в одних исподних портах. Оставаться на судне было верхом неприличия, да и дурные слухи могли поползти.

Пока он раздумывал, как бы половчее забрать свое, он признал в той самой горничной старую знакомую. На сердце сразу отлегло. Алексей неловко улыбнулся и проговорил: — Глаша, сколько раз ты меня выручала, а я всё никак не мог тебя отблагодарить. Вот, прими в дар для своей барыни этих певчих птиц в знак моей искренней признательности.

Не дожидаясь ответа, он лихо развернулся и ласточкой нырнул в темную воду, мгновенно скрывшись в золотистых бликах заката.

Глаша так и осталась стоять у борта, глядя на расходящиеся круги, и в глазах её застыла странная, задумчивая печаль.

Уездный город, декабрьская стужа.

В народе говаривали: «Двадцать седьмого — на торжище, двадцать восьмого — за чистоту в жилище». Обычай сей свято чтили: в двадцать седьмой день двенадцатого месяца всяк обыватель спешил на базар, дабы запастись впрок дровами, салом, птицей да рыбой на две недели вперед. А уж назавтра, двадцать восьмого числа, из дома — ни ногой: запирались на засовы, выметали сор и благоговейно ждали Рождества.

Торговый люд, намаявшийся за год, тоже подводил итоги к двадцать седьмому. Но прежде чем разъехаться по домам, надлежало выскрести лавки до зеркального блеска. И хотя прохожих на улицах заметно поубавилось, в торговых рядах на мосту по-прежнему царило оживление.

Перед дверями одной из лавок в квартале рослый молодец в добротном синем кафтане и черных стеганых штанах распоряжался уборкой. Двое подручных — малые разбитные и старательные — мыли окна и кропили прилавок водой, работая весело и споро. Хозяин к ним благоволил, платил по совести, да и отношения у них сложились почти родственные, оттого и работа у них в руках спорилась.

Сам же молодец — наш старый знакомец Степан — приставил лестницу к козырьку и, прихватив таз с водой да ветошь, ловко взобрался наверх. Он принялся бережно, почти с нежностью, протирать деревянную вывеску. Его широкая ладонь медленно скользила по глубоко вырезанным буквам: «Торговый дом Трое друзей». В груди его невольно шевельнулось глубокое чувство…

Словно одно мгновение пролетели те восемнадцать месяцев, что минули с основания их общего дела. Лавка крепла, и обороты росли не по дням, а по часам:

В начале пути: Продавали едва по десять пудов соли в месяц.

Первая половина сего года: Вышли на пятнадцать пудов.

Ныне же: Сбывают по двадцать пудов ежемесячно. Доход удвоился!

Братья-товарищи уже держали совет: в будущем году открыть еще две лавки, дабы довести годовой оборот до семидесяти соляных паев — почитай, под сотню пудов. Конечно, до настоящих соляных магнатов, ворочающих тысячами, им было далеко, но этого вполне доставало, чтобы семьи Степана и Алексея, да и сам Николай, жили в полном достатке, не зная нужды в хлебе и платье.