Книга Муза Паганини. Скрипач от дьявола, страница 98 – Сина Беервальд

«Вообще-то, мы слишком часто говорим о таких личных вещах», – размышляла Софи, продолжая рассеянно наблюдать за пажом, который старался двигаться незаметно, почти как призрак. Он расставил тарелки под серебряными колпаками, затем начал аккуратно расставлять бокалы, раскладывать столовые приборы и салфетки строго вдоль края стола.

Во время их последней встречи две недели назад она сначала по-деловому и оживлённо рассказывала маэстро о ходе работы над копией его скрипки: как она подгоняла басовый брусок к внутренней стороне деки, нанося меловой порошок на место соединения, затем водила туда-сюда толстым деревянным бруском, занимавшим почти всю длину деки, чтобы отметить излишки, которые потом удаляла стамеской, резцом и маленьким рубанком. Рассказала и о том, как, приклеив басовый брусок к деке костным клеем и оставив сохнуть, она освободила обечайку из формы, и подробно описала Паганини, как тщательно обработала внутреннюю поверхность скобелем.

— Зачем такие сложности, – рассмеялся тогда маэстро, – ведь внутренность скрипки никто не увидит.

— Я не позволю, чтобы через сто лет, когда инструмент вскроют для ремонта, кто-то подумал, что я работала небрежно!

Он рассмеялся ещё больше, и в обычных обстоятельствах её смех колокольчиком оттенил бы его веселье, потому что она сама находила это забавным, но в тот день ей было не до смеха – и дело было не только в этом моменте. Напротив, её голос постоянно срывался, когда она рассказывала, как приклеивала деку и дно к обечайке, завершая корпус. Она была близка к слезам не только из-за эмоциональности момента – и Паганини это давно заметил.

— Не притворяйтесь, Софи, – остановил он сбивчивый поток её объяснений. – Вы можете говорить со мной обо всём, что вас тревожит.

…И вот поток прорвал плотину. Долгое время Софи не могла вымолвить ни слова, только рыдала, а маэстро обнимал её, слегка покачиваясь взад-вперёд, как будто убаюкивая женщину. Ни его слава, ни сословные предрассудки и брачные обеты не мешали ему утешать её. Он был просто самим собой, и они стали так близки, словно слились воедино, стали неразделимы, как солнце и небо.

Во время той последней встречи её супружеские обеты и моральные принципы дали трещину. Малейшего шага с её стороны, едва заметного жеста, лёгкого прикосновения хватило бы, чтобы её возлюбленный отбросил вынужденную сдержанность.

Да, Паганини был её возлюбленным. Она должна была признать это. И они уже были так близки. Могут ли два человека стать роднее? Между ними царила близость, зашедшая уже слишком далеко, недопустимая, едва сдерживаемая голосом разума. Сегодня она должна была справиться с собой, потому что этой любви не суждено было существовать.

Тем временем нервный паж закончил сервировку и теперь с дрожащими руками наливал мадеру. Юноша, совсем ребёнок, еле дышал и явно испытывал облегчение, что иногда вдохи и выдохи даются ему без особых происшествий.

— Позвольте подать… – дрожащим голосом объявил он, одновременно снимая серебряные крышки. – Нежные телячьи щёчки в… в красном винном соусе с картофелем «Герцогиня» и тушёными… тушёными корнеплодами.

— Благодарю вас, – с улыбкой ответил Паганини, протягивая пажу банкноту, которую тот принял с низким поклоном… и тут же неловко задел сервировочную тележку. Та незамедлительно с грохотом ударилась о стол, заставив бокалы пошатнуться, и по скатерти побежали алые капли.