Книга Муза Паганини. Скрипач от дьявола, страница 75 – Сина Беервальд

— Не хотите присесть? – спросила она, вдруг заметив, что он стоит как-то неуверенно.

— Нет, я предпочитаю смотреть через ваше плечо.

Она подошла к печи в мастерской, куда заранее, в ожидании визита, положила массивное железное литье размером с ладонь, изогнутое по форме скрипичных обечаек.

— Attento, Ахилл! – предостерёг Паганини сына. – Сейчас вынесут очень горячий предмет, тебе нельзя сходить со своего места.

Мальчик кивнул, не отрываясь от рисунка. Он сидел, согнувшись, закусив язык от сосредоточенности.

Щипцами Софи извлекла раскалённый гибочный прут, перенесла его к верстаку и закрепила в специальном устройстве, чтобы тот не сместился, после чего вернула щипцы на место у печи.

— А почему деревянная полоска лежит в воде? – спросил Паганини, когда она вернулась. Он скептически приподнял брови, с видимым нетерпением ожидая ответа.

Никто, войди он сейчас в мастерскую, не догадался бы, что несколько минут назад здесь велись столь сокровенные беседы. И всё же между ними что-то изменилось. После того как Паганини намекнул на невозможность развода с женой, оба почувствовали себя свободнее – незримые границы были обозначены.

— Я ненадолго положила её туда, чтобы дерево легче гнулось. Сейчас увидите. Но и слишком сырым оно быть не должно – может раскрошиться. Сначала надо проверить температуру прута – не перегрет ли он, иначе сожжём обечайку. Грех будет, столько труда уже вложено.

Она села на табурет и взяла один из деревянных обрезков, хранившихся в ящике у верстака.

— Посмотрим… – На мгновение прижала кусочек к пруту и осмотрела. – Не подгорает. Отлично. Но и слишком холодным прут быть не должен – дерево должно прогреваться равномерно, чтобы гнулось как надо.

— Звучит непросто… – почтительно заметил виртуоз. Он стоял в некотором отдалении, сложив руки за спиной и слегка наклонившись для лучшего обзора.

— Повторение – мать учения, – улыбнулась она, но поговорка неожиданно кольнула её, и она сжала губы. Сколько бы она ни упражнялась, она не посмеет назвать себя мастером.

— Я знаю, о чём вы думаете… – Паганини взглянул на сына. – Надеюсь, когда наши дети вырастут, времена изменятся.

Софи с усилием вернула улыбку на лицо.

— Я тоже на это надеюсь. Может, ваш сын станет скрипичным мастером. Кто хорошо рисует, чувствует форму и линии – у того талант сразу придавать верное очертание резцом.

— Он найдёт свой путь, – ответил Паганини. – В этом я уверен. И буду рядом, пока он во мне нуждается. Сын для меня важнее всего на свете. Важнее всего.

Ей не нужно было смотреть на него, чтобы понять – каждое слово шло из глубины души. Они погрузились в мысли, и только потрескивание огня в печи нарушало тишину. Что бы она отдала, чтобы у её близнецов был такой отец… Подняв взгляд, она увидела слёзы в тёмных глазах виртуоза. Он посмотрел на сына и тихо проговорил:

— С тех пор как родился мой сын, моё сердце будто бьётся вне моего тела. Вы понимаете, о чём я?

Она покачала головой – не от непонимания, а от изумления. Он употребил то самое сравнение, что и она когда-то.

— Нет? Как же иначе объяснить…

— Понимаю. Очень хорошо понимаю! Я чувствую то же самое.

«Потому что мы так похожи», – мысленно добавила она.

Паганини задумчиво смотрел на неё.

— Мы очень похожи – не странно ли это?