Книга Муза Паганини. Скрипач от дьявола, страница 102 – Сина Беервальд

— Возможно… – задумчиво ответил Паганини. – Но всё же будьте настороже. Я никогда не простил бы себе, если бы из-за меня вы…

— Не будем больше говорить об этом, – перебила она его и демонстративно взялась за приборы. Картофель «Герцогиня» уже остыл, но под соусом из красного вина всё равно был превосходен.

— Мы совсем забыли про тост! – внезапно воскликнул Паганини, хватаясь за бокал. – За ваше здоровье!

— За ваше! – ответила она, поднимая свой бокал, но он резко отвёл руку.

— Нет, за ваше, – настаивал он. – И за ваше благополучие. Пожалуйста, будьте осторожны, – снова предупредил он. – Если внутренний голос заговорит… если заметите что-то подозрительное, малейший намёк – сразу скажите мне. Обещаете? – Он протянул к ней бокал.

— Обещаю, – ответила она, и они чокнулись.

Хотя Софи, отхлебнув мадеры, уже не могла представить, что Петер действительно способен на убийство. Напрасно она заговорила об этом – теперь Паганини будет волноваться.

— Правда, сразу скажите… – продолжил маэстро, внимательно наблюдая за её выражением лица. – Ваша жизнь для меня дороже… гораздо дороже моей собственной.

— Что за речи! – возмутилась Софи. Она собиралась доесть блюдо, пока оно не остыло окончательно, но теперь была вынуждена возразить. – У вас же есть ребёнок!

— Неважно. Таковы мои чувства, – спокойно ответил он. – И стоит вам оказаться рядом, как мне сразу становится легче. Вы – моя муза.

— Это уже слишком лестно, – отмахнулась она.

Он покачал головой.

— Нет, это не лесть. Это правда. Вы – муза скрипача дьявола.

Давая понять, что не потерпит возражений, он встал и направился к футляру. С нежностью, словно беря младенца из колыбели, он извлёк свою Гварнери дель Джезу и повернулся к ней. Несмотря на боль, он прижал скрипку к подбородку, взглянул на неё с глубокой нежностью, прежде чем провести смычком, повторил:

— Вы – муза скрипача дьявола.

Что он задумал? Он же никогда не играл вне концертов! А теперь – только для неё? Сердце Софи забилось чаще, по коже побежали мурашки, а лёгкие забыли, как дышать. С закрытыми глазами Паганини одухотворённо заиграл первые минорные ноты мелодии, за которыми последовали весёлые, почти озорные стаккато, вызвавшие у неё улыбку. Это был запоминающийся мотив, сразу проникший в самое сердце. В её воображении двое влюблённых беззаботно кружились в танце. Но едва она погрузилась в этот образ, как в музыку снова вплелась грусть – последовательность нот, пронизывающая каждую клеточку её тела. Женщина знала, что не забудет эту мелодию, хотя слышала её впервые. Она казалась настолько знакомой, будто была её собственной.

Когда он играл последние такты, слёзы текли по её щекам. Каждым движением смычка маэстро касался самых глубин её души. Последняя нота прозвучала как глубокий, протяжный вздох. Он поймал взгляд Софи и удерживал его. Затем опустил смычок и скрипку. Он выглядел измождённым, теперь опустив глаза и уставившись в пол, пока она вытирала слёзы. Музыка ещё звучала в ней – грустная мелодия, похожая на прощание, в которую был вплетён танец двух влюблённых. Их последний танец. Последний миг единения.

Паганини поднял взгляд. Глубоко вздохнув, он, казалось, почувствовал облегчение.

— Понравилась ли вам эта пьеса? – спросил он с надеждой.

— Она… она была такой печальной… – прошептала Софи охрипшим голосом и откашлялась. – Но прекрасной. Этой музыкой вы заставите плакать весь зал.