Книга Развелась, открыла, отравила (почти), страница 14 – Зоя Берг

— Вася? Дружище. И руки у него золотые.

Разливаю чай. Ставлю на стол печенье — лимонное, вчерашнее, но хорошее. Себе тоже наливаю, потому что руки должны быть заняты. Сажусь напротив.

Игорь берет чашку. Смотрит на печенье.

— Твое?

— А чье?

Берет. Ест. Закрывает глаза на секунду.

— Господи, — говорит. — Вера.

— Что?

— Почему ты не пекла это раньше?

— Пекла, — говорю. — Ты был на работе.

Опускает взгляд.

Зинаида Петровна деликатно смотрит в окно. Маша листает что-то в телефоне — или делает вид.

Игорь пьет чай. И молчит. Но это молчание — не московское, деловое, когда он молчит потому что думает о другом, а меня как будто рядом и нет. Это здешнее молчание. Сосновецкое — тихое и теплое, человеческое.

Он умеет, оказывается.

— Как ты вообще, — говорит наконец.

— Уже спрашивал.

— По телефону. Сейчас спрашиваю.

— Нормально, — говорю. — Лицензия приостановлена, убытки считаю каждый день, город смотрит с интересом. Нормально.

— Вера.

— Игорь.

Он смотрит на меня. Долго — так, как смотрел когда-то, когда мы поняли что теперь есть «мы», и он еще не научился смотреть в телефон во время разговора.

— Мне без тебя плохо, — говорит.

Я держу чашку. Руки не трясутся. Прекрасно.

— А мне нормально, — говорю.

Он кивает. Медленно. Как будто ожидал.

— Совсем нормально?

— Совсем.

— Значит, не вернешься.

— Нет.

— Точно?

Я ставлю чашку. Смотрю на него прямо.

— Игорь. Зачем мне возвращаться? Пахать как проклятая, видеть тебя по выходным — и то если повезет? Ждать пока ты закончишь звонок, ужин, встречу, квартал, год?

— Я все это делал ради нас, — говорит он тихо.

— Я знаю.

— Тогда…

— Мне не нужно ничего этого, — перебиваю. — Понимаешь? Не нужны твои сделки и твои связи и твоя Москва. Мне вот тут хорошо, — я смотрю на витрину, на Мусса, который вернулся и сидит демонстративно к нам спиной. — Здесь мое. Я сама это сделала. Я сплю нормально — когда никто не травит мои торты.

Он молчит.

— А тебе здесь было тесно, — говорю. — Ты сам уехал. Ты первый сказал — надо в Москву, надо расти, здесь нет будущего. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Молчит.

За окном — июньская улица, голуби, велосипед туриста. Мусс смотрит на улицу. Я смотрю на Игоря. Игорь смотрит на свои руки.

Он как будто постарел за эти три месяца: виски совсем серые, и усталость в лице настоящая, не от одной бессонной ночи. Давняя усталость.

Интересно, кто ему печет печенье в Москве.

«Не думать об этом».

— Вера, — говорит он наконец. Поднимает взгляд. — Я понимаю все что ты говоришь. Каждое слово, — запинается. — Но… я ехал ночь, и я здесь, и мне хотелось бы…

— Маша, — вдруг говорит Зинаида Петровна.

Мы оба смотрим на нее. Она стоит у столика — встала совершенно бесшумно, непонятно когда.

— Маша, — повторяет, — пойдем, ты мне поможешь с пакетами.

— С какими пакетами? — говорит Маша.

Зинаида Петровна смотрит на нее.

— С пакетами, — повторяет она — тем особым голосом, который означает конец обсуждения.

Маша смотрит на нее. На меня. На Игоря. Убирает телефон в карман — молниеносно, подозрительно послушно.

— Ага, — говорит. — Пакеты. Да. Идем.

Они выходят. Колокольчик над дверью звякает. В кондитерской тихо. Игорь смотрит на дверь. Потом — на меня.

— Она всегда была такая, — улыбается.

— Всегда.

— Я скучал по ней, — говорит он. — По ней, по Сосновцу. По тебе.