Книга Развелась, открыла, отравила (почти), страница 17 – Зоя Берг

— Значит, Пень все-таки позвонил, — говорит Маша.

— Или Грач сам додумался, — хмыкаю.

— Это Грач, — говорит Зинаида Петровна. — Он додумывается медленно, но верно.

— Сколько у нас времени?

Зинаида Петровна смотрит на уазик. На дверь редакции. Думает секунду.

— Пень будет рассказывать долго, — рассуждает. — Он всегда рассказывает долго. Потом Грач будет записывать. Потом Пень попросит сфотографироваться для газеты.

— Сколько? — повторяю.

— Минут сорок, — задумчиво. — Если повезет — час.

— Садовая, девятнадцать, — говорю. — Быстро.

Мы идем. Маша уже в телефоне — не снимает, смотрит карту.

— Восемь минут пешком, — бубнит. — Или пять если через парк.

— Через парк, — отрезаю.

Мы сворачиваем в парк. Июньский сосновецкий парк — это три аллеи, фонтан, скамейки с бабушками и белки. Белки везде. Лось бы одобрил.

— Вера Андреевна, — говорит Маша, пока мы почти бежим по аллее. — А что мы скажем Артему?

— Правду, — выдыхаю.

— Какую правду?

— Что Грач едет к Пню. Что у Артема есть минут сорок чтобы прийти к следователю самому — до того как следователь придет к нему.

— А если он не захочет?

— Захочет, — пыхтит Зинаида Петровна. — Его мама меня знает. Я скажу — он захочет.

Маша смотрит на нее.

— Зинаида Петровна, — говорит она, — вы немного пугаете.

— Хорошо, — кивает Зинаида Петровна.

Мы выбегаем из парка на Садовую. Дом девятнадцать — деревянный, с палисадником, геранью на окнах. Обычный сосновецкий дом. Из трубы не идет дым — июнь. На веревке во дворе сохнут рубашки. Мужские.

— Он дома, — утверждает Зинаида Петровна.

Открывает калитку. Идет к двери. Стучит — три раза, уверенно. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.

Артем Снегирев — двадцать два года, невысокий, с лицом человека, который не выспался и ждал чего-то плохого. Видит Зинаиду Петровну — и плохое приходит.

— Зинаида Петровна, — говорит он.

— Артемочка, — говорит она. — Нам поговорить надо. Пусти.

Он смотрит на меня. На Машу.

— Это по поводу торта? — шепотом.

— По поводу торта, — подтверждаю.

Моргает.

— Я все Пню уже рассказал.

— Знаю, — киваю. — Поэтому мы здесь. Грач сейчас у Пня. Минут через сорок он будет знать твое имя и адрес. Лучше если ты сам придешь к нему. Сам — это совсем другая история, чем когда тебя находят.

Артем смотрит на меня. Долго. За его спиной из комнаты доносится:

— Артем? Кто там?

Голос немолодой, тихий. Мама.

— Все нормально, мам, — произносит, не отводя от меня взгляда.

Потом делает шаг назад.

— Заходите.

Артем живет в проходной комнате — его, судя по всему, временная, пока мама болеет. Диван, стол, рабочая куртка на крючке. На столе — телефон и недопитый чай. Мы садимся. Артем остается стоять у окна — руки в карманах, плечи чуть подняты. Так стоят люди, которые готовятся к неприятному разговору и хотят выглядеть спокойнее, чем они есть.

— Артем, — говорю. — Расскажи что видел. Сначала — что видел. Потом — что решил с этим делать.

Он смотрит на Зинаиду Петровну.

— Я не кусаюсь, — говорит она.

Он вздыхает.

— Я в тот вечер работал на подаче, — говорит. — Торт стоял на кухне, на отдельном столе. Шеф сказал — не трогать до команды.

— Ты не трогал?

— Нет. Я мимо проходил раз десять — туда-сюда, заказы. Просто видел.

— И?

Он молчит секунду.

— Где-то за полчаса до подачи я зашел на кухню за подносом. Смотрю — нижний ярус. Что-то белое, мелкое. Как посыпано.