Книга Дракон из черного стекла, страница 215 – Джим Чайковски

Впрочем, не один только он испытывал подобные неудобства. По обе стороны от него сидя или стоя расположились прочие советники короля: главный провост, государственный казначей, градоначальник Азантийи, верховный военачальник, а также прочие лизоблюды и подхалимы. Все они тоже ворчали на погоду и незапланированную задержку.

По замку и городу разнесся звон уже второго колокола Вечери, отдаваясь эхом вдалеке и словно пытаясь соперничать с раскатами грома. Ожидалось, что король появится с первым колоколом.

— Что же настолько задержало Его Величие? – недовольно прошептал казначей Хесст.

Жена тут же шикнула на него – и правильно сделала.

Хесст был единственным советником, который пережил устроенную Микейном чистку, последовавшую за его восшествием на престол прошлой зимой. Скорее всего, этот человек сумел сохранить свою жизнь лишь потому, что знал, где спрятано все казенное золото. Во время войны такие люди и сами были на вес золота. Однако отпускать пренебрежительные замечания в адрес Микейна, пусть даже и вскользь, было крайне неразумно даже с его стороны.

Хесст согнулся еще ниже, нервно бросая взгляды на прочих собравшихся, особенно на пару багроволицых Сребростражей, которые неподвижными статуями застыли по обе стороны балкона – всегда глаза и уши короля.

Главный казначей был не одинок в своих жалобах. То же самое доносилось и от собравшихся внизу – тихий ропот недовольства, явно подогреваемый и растущим суеверным страхом. Микейн задумывал этот праздник как радостное событие – не только гражданское, но и воинское торжество в честь собственного правления. По всему двору было развешано множество больших знамен, однако часть из них ветер уже сорвал и унес прочь, а к пирамидам бочонков с элем так почти никто и не притронулся.

Гроза по-прежнему сдерживала любое веселье.

Вообще-то многие восприняли непогоду еще как одно дурное предзнаменование. Врит уже слышал о гуляющих по Азантийе слухах – о рождении сына-урода, которое многие сочли проклятием, нависшим над династией Массиф, – и подозревал, что такая реакция имела отношение не столько к ребенку, сколько к растущему недовольству, которое зрело с тех самых пор, как Микейн обосновался на троне.

Какое бы сочувствие ни снискал король после отравления королевы, эта история с младенцем-калекой заметно подкосила его позиции среди простого народа. Многие пришли к убеждению, что такие несчастья, валящиеся ему на голову одно за другим, могли быть только карой богов.

Врит покачал головой.

«Наверное, Микейну все-таки следовало вонзить свой кинжал в худенькую грудку этого младенца, после чего обвинить в его смерти отравление королевы и нацелить указующий перст на Южный Клаш и своего братца».

С другой стороны, в смерти королевского отпрыска можно было с равным успехом обвинить и тех же богов. Переломить подобные настроения, когда люди уже успели что-то прочно вбить себе в голову, – это все равно что пытаться повернуть вспять течение реки, вздувшейся от грозового ливня.

Тем не менее такую попытку все-таки следовало предпринять.

Целью этого грандиозного праздника как раз и было развеять подобные страхи, вселить веру в правление короля и сплотить народ. Но даже такой самонадеянный монарх, как Микейн, не мог диктовать ветру, в какую сторону дуть.