Книга Сезонные страхи, страница 75 – Шеннон Макгвайр

Авен тихонько и вопросительно хмыкает. В этом звуке угадывается неудовольствие, и Роланд чуть приосанивается. Он никогда не желал становиться главным злодеем этой истории, только не для своих девочек, только не для мира. Он желал лишь того, чего желает любой истинный алхимик – отодвинуть границы человеческого знания чуть дальше к лучшему, к светлому, понять, как работает вселенная, и, возможно, присвоить кое-что себе. Да, он хотел власти. И что? Ариадна тоже хотела, умерла с этим желанием, умерла, требуя, чтобы он закончил то, что начали они вдвоем. Его нельзя винить в том, что он таков, каким создал его этот мир, с таким же успехом можно винить дочерей за то, какими он сам их вылепил.

Его девочки. Его шедевры. Его дети. Может, кукушата Рида и могущественнее его дочек, они созданы, чтобы воплотить целую вселенную, а его творения предназначены лишь для сезонов, но он знает их и как отец, и как создатель: он был рядом, смотрел, как они растут, и верит, искренне верит, что так они стали сильнее.

— Ты позволил ей очнуться и жить, – говорит Авен, она либо совсем не потрудилась скрыть яд в своем голосе, либо пока не осознает, что он там есть. Да, она зла на него, эта сияющая девочка из белоснежной сахарной ваты, его собственное творение, она в ярости.

Скоро она это поймет, если уже не догадалась.

— Почему ей, а не мне? – Она придвигается ближе, не отрываясь смотрит Роланду в глаза, и он не может не отмечать про себя маленькие отличия. Мелани, пусть и бледная из-за долгого сидения взаперти и из-за своей природной связи с блеклой зимой, по крайней мере видела солнце: у нее на щеках и на переносице несколько бледных веснушек. А над губой справа шрамик, уже сгладился, словно ошкуренная отметина на буковой дощечке, – это она в первом классе упала с качелей и рассадила губу.

Она жила в мире, а мир жил в ней, у Авен никогда этого не было, и Роланд понимает ее злость, правда понимает, хоть и жалеет, что не успел вернуться домой до появления Кукурузного Дженни, до того, как в уши дочери полился безжалостный яд, до того, как его выставили негодяем, донельзя все упростив. Если бы только Роланд хоть чуточку подумал о том, чтó падение Мелани означало для Авен, и не бросался бы вслед за детишками, он смог бы повернуть историю совершенно по-другому.

Но слишком поздно. Склонив голову к плечу, Авен внимательно смотрит на него, и Роланд понимает: если не ответить сейчас, другой возможности ему не представится.

— Она родилась первой, и ей навредила моя собственная неосмотрительность, – говорит он. – Доктора уже понимали, что ее можно спасти. А ты осталась в утробе матери. И должна была задохнуться, поэтому, когда ее тело увезли из больницы на похороны, мне разрешили забрать и тебя.

Сколько заклинаний, сколько доработок пришлось использовать той ночью, сколько было выматывающих попыток стереть все странности из памяти медиков. Из-за вмешательства в разум одна медсестра полностью потеряла способность воспринимать все деревянное, ведь Роланд действовал в панике и в горе. О ее гибели писали на первых полосах: уважаемая дама врезалась в упавшее дерево, даже не подумав нажать на тормоз. Та заметка хранится наверху в его подшивке, любопытный курьез и напоминание о том, что алхимия не терпит беспечности, но Роланд не огорчился. С чего бы? Он видел ту медсестру лишь однажды, и она не смогла остановить роды, не позволила ему спасти жену.