Книга Сезонные страхи, страница 73 – Шеннон Макгвайр

Пальцы сильнее впиваются в плечо, дергают Роланда назад. Он твердо стоит на ногах, хотя и неумолимо отклоняется к той, кто ждет у него за спиной. Роланду хочется повернуться. Хочется увидеть ее, ожившую, хочется посмотреть, достались ли ей глаза Ариадны. У Мелани такие. Мелани так похожа на мать, что иногда смотреть больно, правда, Ариадна никогда не была настолько бледной. Его жена была настоящей женщиной, человеком из плоти и крови, а Мелани сделана из камня и снега. Авен, хоть они и росли вместе в одной утробе, другая – она из кукурузной шелухи и роз. У обеих сердца из шипов и колючек. Они узнáют друг друга при встрече.

Мальчишка смотрит куда-то мимо Роланда и хмурится.

— Думаю, мне пора, – говорит он чуть ли не с почтением. – Чужаку сейчас здесь не место. Это семейное дело. Приятно было познакомиться, мистер Косгроув. Обещаю, я позабочусь о вашей дочери.

Он поворачивается и уходит, а Роланд остается один на один со своим творением.

За последние семнадцать лет он частенько бывал наедине со своими созданиями, либо с одним, либо с обеими сразу, хоть они и не знали об этом, и не испытывает страха, когда Авен разворачивает его лицом к себе. Она залезла в шкаф сестры: на ней любимый свитер Мелани, если бы не волосы, девочки были бы неотличимы друг от друга. Роланд с Ариадной не раз пытались, но им так и не удалось сделать свои модели одинаковыми. Сезоны всегда прорывались наружу, так или иначе.

Лето – иссушенные на солнце кости на дне каньона, цвет, украденный жарой, на смену которому еще не пришла гарь. Зима – ночи, черные, как вороново крыло, цвет, пропитанный и затопленный холодом, на смену которому пока не пришла пора цветения. Роланд смотрит на Авен и понимает вот что:

У нее материнские глаза, глубинно-голубые, невероятно прекрасные, один в один как у Мелани. Глаза и лица девочек неотличимы. Обмакни одну в отбеливатель, а другую в чернила – они могли бы легко поменяться местами, и никто бы ничего не заподозрил. Даже он сам, и с мгновение Косгроуву сложно убедить напуганное надрывающееся сердце, что перед ним действительно младшая дочь, что из-за коронации Авен действительно восстала со смертного ложа.

Она формировалась точно так же, как и ее сестра. Мелани жила за пределами лаборатории, бегала, лазала, смотрела на мир собственными глазами. А Авен впитывала концентрированную алхимию, электрические токи не давали ее мускулам атрофироваться, механизмы двигали ее по заранее разработанной схеме. Из них двоих именно Авен – его Галатея, но не он был ее скульптором: все решения касательно нее Роланд принимал, глядя на Мелани, на ее поступки, на ее выбор. Роланд создавал Авен по образу и подобию сестры, и теперь это зеркальное отражение смотрит на него серьезно и внимательно, но без всякого сочувствия и сострадания. Она его не любит, и это хорошо, потому что он понимает еще кое-что:

Сегодня он умрет. Ему не суждено увидеть коронацию, узнать, кому досталась корона, и почему-то именно это причиняет боль, именно это приводит в замешательство. Роланд начал эту историю: по собственной воле взял перо и написал первые строки. В этом дерьмовом городке с его дерьмовыми лозунгами («Да здравствуют портлендские чудаки», как будто эти люди хотя бы вполовину такие чудаки, такие неформалы, какими сами себя считают) было бы только одно потенциальное воплощение, если бы Косгроув выбрал другую область для исследований или если бы Ариадна предложила другой вариант. Но он поступил вот так. Создал вот это. Поэтому было бы справедливо позволить ему посмотреть, что из этого выйдет.