Книга Сезонные страхи, страница 72 – Шеннон Макгвайр

— И не собирался, – отвечает Роланд.

— Да, не собирались. Потому что сами о ней не особенно заботились. Она была вам в тягость.

Роланда неожиданно охватывает нестерпимое желание возразить. В больнице он посещал бессчетные встречи группы поддержки, где было полно перепуганных любящих родителей, чьи дети подошли вплотную к границе жизни и смерти и в самую последнюю секунду свернули – или не свернули, а перешли ее и сгинули навсегда. Он видел и утраты, и чудесные избавления и продолжал ходить на встречи, потому что узнавал в этих людях себя. Может, он и не горевал, как они; может, и не переходил, подобно им, к безнадежному смирению, но все-таки горевал.

И все то время, пока горевал, возвращался домой и целовал в лоб официально живую дочку, а потом загонял ее в постель, подливал в ее вечерний чай снадобья, дополняющие пилюли, которыми он подменял прописанные докторами лекарства, и спускался в подвал к никому не известной дочери.

Много лет Роланд знал: если обычным властям вдруг вздумается обыскать его подвал, он не сможет объяснить, что за девочка спит там, снежно-белая и могильно холодная. В первый год и чуть позже, пока они обе были младенцами (Мелани почти постоянно спала, разве что изредка просыпалась, заливаясь судорожным плачем, или ее нужно было везти в больницу), его бы обвинили всего-навсего в разграблении могилы или, может, в некрофилии, в зависимости от степени извращенности полицейских. Тот факт, что рожденный до срока ребенок не похож на обычного, пусть даже и месячного, не помешал бы им сделать выводы: «Его дочь умерла при рождении, а в подвале мертвый ребенок, совершенно ясно, что он выкрал ее труп» – а инструменты у них отнюдь не так совершенны, чтобы определить, что Авен вовсе не мертва.

Но немертвые не прекращают расти, и Авен не была исключением. Она росла так же быстро, как Мелани, а иногда и быстрее. У нее такое же, как у сестры, больное сердце, ведь она была даже теснее связана с матерью в момент гибели Ариадны; если уж на то пошло, сердце ее в еще худшем состоянии, и Роланд совсем не уверен, что оно когда-нибудь сможет биться само. Но если она победит и станет Летом, в этом не будет нужды. Если она победит и станет Летом, законы жизни и смерти будут действовать для нее иначе, и она освободится от оков тела. Как и ее сестра.

Когда Роланд помогал жене творить девочек, он не предполагал, что полюбит их; возможно, его любовь – это не та чистая простая любовь, которую он видел у других родителей, она больше собственническая, чем родительская, но они его дочери, его создания, его величайшее достижение, и он любит их, как бы это ни выглядело со стороны. Он гордится, что они прожили достаточно долго и дотянули до коронации, гордится, что Авен, по сути своей новорожденная, уже придумала, как ловчее его предать.

На плече Роланда сжимаются чьи-то пальцы. Сжимаются не так, чтобы показать силу, нарочно причинить боль, а так, словно их обладательница не осознает своей силы, не знает пока, что это такое – быть сильной. В небесах светит червивая луна. Зима убывает, многочисленные Ледяные Джеки готовятся снять мантии и вернуться к обычной жизни, пока она не наступит снова, все потенциальные воплощения Зимы с каждой минутой слабеют, неспособные понять, почему и как это происходит. Их служители сделают все возможное, чтобы подготовить их, но даже Роланд, алхимик и ученый, с трудом может разобраться в их саморегулирующейся системе. Он не знает, как их будут готовить, чему Авен предстоит научиться. Все это для него тайна, одна из последних тайн этого мира, который столько раз разбирали на части и пересобирали ради удовольствия и удобства подобных ему.