Книга Аромат прозрачной ночи, страница 73 – Тихая Аканэ

— Брат был очень умным. Еще в начальной школе он выигрывал у отца и дедушки в сёги, решал задачки с невероятной скоростью и, раз прочитав книгу, помнил ее чуть ли не наизусть. Его называли гениальным ребенком, вундеркиндом. Родственники его обожали, а отец даже давал ему пользоваться компьютером у себя на работе. Классе в пятом или шестом брату подарили собственный компьютер. Мне его трогать запрещалось.

— Ты говорила на собеседовании, что компьютером не пользуешься.

— Да, совсем в них не разбираюсь. Не то что брат. Он был особенным. Но… – Я сглатываю, облизываю пересохшие губы. Быть может, меня продуло на море, потому что чувствую я себя совершенно обессиленной. Саку-сан часто угощает меня ликерами из своей коллекции, но сейчас он сидит в кресле неподвижно. – Он был чувствительным… нервным. Не переносил ничего непривычного, неожиданного. Даже если просто переставить что-нибудь – устраивал истерику и не мог успокоиться. Я была еще совсем маленькой – и он меня частенько толкал, говорил, что у меня руки грязные.

Саку-сан не спрашивает, было ли мне больно, но я спешу объяснить, будто оправдываясь:

— Я думала, такой уж у него характер… Со временем эти черты усугублялись, но никто в семье ничего не замечал, а даже если и замечали, воспринимали как доказательство его уникальности. Мол, какой спрос с вундеркинда… Дома с ним все носились. Но в школе оказалось по-другому.

К тому моменту, как брат окончил начальные классы, его одержимость порядком и эгоцентризм только обострились. Родные считали, что это из-за неудачи на вступительных экзаменах, но вслух об этом ничего не говорилось, тема считалась слишком болезненной. Примерно в то же время отец стал редко появляться дома. Даже я, тогда еще младшеклассница, понимала: родители больше не возлагали на брата надежд – и потому утратили к нему интерес. От меня, обычной девочки, которая разве что рисовать немного умела, вообще никто ничего не ждал. Радовалась ли я, что брат теперь такой же, как я? Или, может, дразнила его: мол, так тебе и надо? Не знаю. Я помню, стоило ему встретиться со мной взглядом, как он меня пинал. Помню его синюшно-бледное лицо в эти моменты. Выражения глаз за толстыми линзами очков было не различить. Пинал он меня в живот и в спину, выбирая места, где синяки будут не видны. Не знаю, где он этому научился.

Однажды я возвращалась домой из школы. День близился к закату. Я попрощалась с подружками и шла через парк, примыкавший к жилому комплексу, когда до меня долетел смех. Мальчишки-подростки – в их голосах еще звучали детские нотки. Помню, я непроизвольно вся сжалась и хотела побыстрее проскользнуть мимо, но взгляд упорно обращался к источнику шума. Группа мальчишек в знакомой мне школьной форме с громким хохотом окружила металлический лабиринт на детской площадке. Вокруг никого не было, только забытая желтая лопатка валялась в песочнице.

— Прыгай! Прыгай! – выкрикивали они, задирая головы. Я вздрогнула, услышав длинный громкий свист, и перевела взгляд выше.

Там, на вершине лестницы, я увидела брата – в школьном пиджаке, но голого ниже пояса. Ноги, такие тонкие и слабые, что на них было жалко смотреть, побелели от холода. Он балансировал на перекладине, держась одной рукой за лестницу, а другой пытаясь прикрыть пах. Даже издалека я видела, как он дрожит. Один из пацанов внизу размахивал его штанами, выкрикивая: «Давай, прыгай уже!» Раздался новый взрыв смеха. У брата затряслись колени, словно ноги вот-вот подкосятся, и он упадет.