Книга Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!, страница 85 – Инесса Голд

Ждать было нельзя.

Я сдернула с прикроватного столика тяжелую кружевную скатерть, бросила ее на пол и освободила поверхность для инструментов. На тумбе оказались пяльцы, моток шелка, серебряная щетка для волос, флакон лавандовой воды и книжка молитв в кожаном переплете. Все это полетело в кресло. Вместо них я поставила спирт, карболовый раствор, лоток, чистые полотенца, ножницы, иглы и зажимы из своего набора. Металл тускло блестел в свете лампы.

— Мне холодно, - выдохнула Аврора.

— Это от кровопотери и страха. Сейчас укроем.

Я набросила ей на плечи второе одеяло, но живот оставила доступным. Потом открыла дверь и поймала первую же женщину в коридоре - пожилую прачку с красными руками и испуганными глазами.

— Имя?

— Анисья, барыня.

— Анисья, слушать меня. Вынести из комнаты все лишнее, не трогая кровать. Окна закрыть плотнее. На пол у кровати чистое полотно. У кого кашель, насморк, грязные руки - не входить. Кто войдет без моего приказа, выгоню сама.

Она перекрестилась, но спорить не стала. Вот за это я любила людей, привыкших к настоящей работе: если дать ясный приказ, они цепляются за него как за поручень.

Платон Добротнов появился через несколько минут, будто его принесло той же бурей, что билась в окна. На нем был темный сюртук, наброшенный поверх жилета, волосы сбились у висков, в руке он держал тяжелый кожаный саквояж. За ним в комнату влетела горничная с кипящим чайником и еще одна служанка с простынями.

— Что у нас? - коротко спросил он, опуская саквояж на столик.

В этот момент я была готова простить ему и академическую спесь, и вчерашнее предложение брака, и всю мужскую уверенность человека, которому до сих пор чаще уступали дорогу, чем перечили.

— Поперечное положение плода. Преждевременная отслойка плаценты. Тетаническое сокращение матки. Сердцебиение плода падает. Естественные роды невозможны. Нужна немедленная лапаротомия с извлечением ребенка.

Он застыл. Не побледнел театрально, не схватился за сердце, но его лицо за одну секунду стало жестким и закрытым.

— Вы предлагаете кесарево сечение на живой княжне в спальне, при керосиновых лампах, во время штурма дома?

— Я предлагаю единственный способ спасти мать и ребенка.

— Нет, - отрезал он.

Слово прозвучало сухо, как удар крышки по гробу.

Я подняла на него взгляд.

— Доктор, у нас нет времени на философию.

— Это не философия, Зоя. Это статистика смертности. Я видел женщин после таких операций. Я вскрывал их на третий день, когда брюшина уже превращалась в гнойное месиво. Кесарево сечение в наших условиях - убийство матери.

— В ваших условиях, - поправила я.

Платон резко повернулся ко мне.

— Не играйте словами. Вы не в своем университете будущего, о котором не имеете права говорить вслух. Здесь нет ваших чудесных порошков, нет ваших стеклянных аппаратов, нет крови для переливания. Здесь есть девятнадцатый век, грязный воздух и бактерии, о которых половина наших коллег до сих пор спорит как о богословии. Если мы вскроем ей живот, она погибнет от перитонита.

— Если мы не вскроем ей живот, она погибнет от кровопотери и разрыва матки, а ребенок задохнется раньше.

Аврора застонала. Ее руки судорожно сжали одеяло. Я склонилась над ней, быстро проверила пульс. Нитевидный, учащенный. Плохо.

Платон сделал шаг к кровати и достал из саквояжа длинный инструмент, от вида которого у меня внутри похолодело. Краниокласт. Уродливый, тяжелый, рассчитанный на то, чтобы разрушить череп плода и извлечь его частями, сохранив матери шанс выжить в родах.