Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 57 – Сандра Барро

Превозмогая свинцовую тяжесть в руках, я опустила ладонь в карман и нащупала небольшой свёрток. Пальцы коснулись грубой ткани, под которой скрывался сушёный корень, сунутый мне Авдотьей в день отъезда. Не знаю почему, но с самого того дня, как мы приехали в Петербург, я не расставалась с ним. Поддаваясь какой-то необъяснимой интуиции, я перекладывала его из одной одежды в другую, из дорожного костюма в домашнее платье. И даже как-то привыкла к этому резкому запаху, который теперь казался мне единственной защитой в этой действительности.

В памяти всплыли слова знахарки: «На, сохрани. Если морок разум затуманит или чуять мир перестанешь, разжуй. Вытянет. Из любой хмари вытянет.».

Развернув дрожащими руками тряпицу, я откусила кусочек жёсткого корня и начала его разжёвывать. Горький едкий сок мгновенно ошпарил горло, заставляя лёгкие раскрыться. В голове начало проясняться, зрение обрело остроту. И в этот момент я увидела, как реальность окончательно дала трещину.

Каменная стена напротив кровати, украшенная дорогими гобеленами, вдруг забрезжила призрачным светом. Она истончалась на глазах, превращаясь в прозрачную, подёрнутую инеем преграду. С той стороны в пространстве стояла молодая женщина. Её лицо, отмеченное печатью бледности и былой красоты, казалось вырезанным из лунного света. Рыжие волосы, такие же, как у Ольги, рассыпались по плечам эфемерным облаком. В глазах призрака была бесконечная лихорадочная нежность, которая пугала сильнее любого проклятия. Она тянула руки к девушке и тихо шептала:

— Доченька, пойдём со мной. Там хорошо. Там больше нет её взгляда и воли... Лизонька уже ждёт нас. Мы будем вместе, где она нас не достанет.

Это была их мать. Та, что когда-то сгорела от болезни в этом доме, теперь возвращалась, чтобы «спасти» последнюю дочь, утянув её в свою ледяную постель.

— Мама... — выдохнула Ольга, не открывая глаз. Её губ коснулась слабая блаженная улыбка, от которой мне стало по-настоящему жутко. — Мама, я иду...

Я увидела, как тонкая золотистая нить — сама суть жизни Ольги — начала тянуться к прозрачной стене, к этим зовущим рукам. Ещё мгновение, и сердце девушки остановится навсегда.

Забыв о страхе, я кинулась к саквояжу. Пальцы сорвали застёжку, и я выхватила длинную серебряную иглу. Встав между кроватью и стеной, я начала чертить в воздухе защитные знаки, в исступлении шепча молитву, слова которой путались в голове:

«Господи, огради живое от мёртвого, не дай тьме поглотить свет, верни заблудшую душу в лоно её...».

Мне казалось, что я всё делаю неправильно, и мои силы ничтожны перед этой вековой скорбью.

Призрак матери внезапно дёрнулся, черты лица исказились гневом. Она зашипела, и этот звук напомнил треск лопающегося льда:

— Не мешай мне! Отдай... отдай моё дитя!

— Жарга-а-а-л! — не оборачиваясь, закричала я, чувствуя, как холод от стены начинает сковывать мои собственные пальцы.

И в тот же миг комнату наполнил низкий вибрирующий звук, исходящий из глубины груди моего напарника. Это было знаменитое гортанное пение. Шаманский призыв, от которого задрожали стёкла в рамах. Жаргал издавал утробные рокочущие звуки, которые переходили на высокие, почти ультразвуковые тональности, разрезая морок, как острый нож режет ткань.

Соколов и Григорий, наконец, пришли в себя. Русаков замер. Его лицо побелело. Он смотрел на прозрачную стену расширенными глазами.