Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 56 – Сандра Барро

— Слышите? — прошептал Соколов, его рука непроизвольно легла на эфес сабли. — Началось.

У дверей спальни Ольги застыли двое дюжих молодцов из личной охраны Русакова. Они были бледны, руки, сжимавшие ружья, заметно дрожали. Взгляды охранников были прикованы к замочной скважине, из которой, вопреки всем законам физики, медленно тянулась тонкая струйка серого холодного тумана.

— Отпирай! — скомандовал Русаков.

Замки щёлкнули — один, второй, третий. Скрежет металла резанул по ушам. Мы вошли. Комната действительно была крепостью: решётки на окнах, засовы, полное отсутствие щелей. И всё же... В центре огромной кровати под балдахином, лежала Ольга. Бледная до синевы, она казалась прозрачной, будто жизнь из неё выкачивали по капле. Её губы шевелились в такт этому жуткому «пению», хотя глаза были плотно закрыты.

Подойдя к кровати, я наклонилась к лицу девушки. Её веки едва заметно дрожали, а под ними стремительно двигались глазные яблоки. Ольга слегка приоткрыла рот, и из него вырвался шёпот, напоминающий свист сухого ветра в пустом склепе.

Она не бредила, а пела, едва разжимая мертвенно-бледные губы:

«Ты придёшь ко мне, родная,

Моё имя вспоминая.

Мы в ледяной постели вместе —

Уж не стать тебе невестой...»

Последнее слово затихло, превратившись в едва слышный шелест, похожий на выход воздуха из пробитых мехов. И в тот же миг реальность вокруг нас поплыла.

Я почувствовала, как мои веки внезапно налились свинцом, словно на каждое положили по медной монете. Воздух в спальне стал густым, как патока, и в нём снова проступил тот самый сладковатый, тошнотворный запах гниения, который шёл от портрета Марфы Игнатьевны. Мысли путались, становясь тягучими. Перед глазами поплыли серые пятна.

С трудом я заставила себя обернуться. Соколов тяжело привалился плечом к стене. Его глаза закатывались, он часто моргал, пытаясь стряхнуть наваждение. Григорий стоял посреди комнаты, нелепо мотая головой из стороны в сторону. Даже Жаргал, моя единственная опора, выглядел отрешённым: он прикрыл глаза, и его пальцы, побелевшие от напряжения, быстро и методично перебирали костяные чётки.

Соблазн был велик. Мне до дрожи в коленях захотелось просто сделать шаг вперёд, опуститься на край этой огромной мягкой кровати и прилечь рядом с Ольгой. Закрыть глаза. Позволить холоду забрать усталость, страх и эту бесконечную ответственность. Лечь и не просыпаться.

«Нет!» — эта мысль резанула сознание.

Я сильно прикусила губу, почти до крови. Резкая вспышка боли на мгновение прояснила взор. Это не усталость. Это был самый настоящий морок — древний, родовой, высасывающий волю из каждого, в ком ещё теплилась искра жизни.

Казалось, время застыло. Комната ощущалась призрачной иллюзией, наполненной тяжёлым спёртым воздухом. Эта атмосфера давила на грудь, лишая возможности свободно дышать. Губы саднило. Я сглотнула, и металлический привкус подействовал лучше любого нашатыря. Сознание, на мгновение погрузившееся в серую бездну, резко вернулось.

Морок отступил, но не исчез. Он колыхался у самых границ моего зрения, невесомым покровом застилая углы спальни и превращая очертания мебели в гротескные тени. Я видела, как эта мертвенная дымка, струящаяся, казалось, из самого пространства, тонкими, почти прозрачными щупальцами тянется к кровати, медленно и нежно оплетая запястья Ольги, словно невидимыми кандалами. Она напоминала паутину, которая не давала жертве пошевелиться.