Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 55 – Сандра Барро

Мы вышли в огромную залу, и здесь меня буквально ударило в грудь волной ледяного воздуха. Это был не сквозняк из открытого окна, а холод иного свойства, идущий из самой глубины дома. Я невольно повернула голову и замерла перед массивным золочёным багетом.

От портрета сухой, горделиво сидящей женщины, с колючим, презрительным взглядом исходил едва уловимый, но отчётливый запах разложения. Так пахнет в комнате, где лежит ещё живой человек, но процессы распада уже вовсю хозяйничают в его теле, предвещая неизбежное. Тяжёлый дух гнили смешивался с ароматом старой пудры. Мужчины приостановились. Было видно, что Григорий недоволен моей заминкой, но я не могла отвести глаз от этого лица. Худое, с резко очерченными скулами и тонкими губами, оно было преисполнено такого презрения ко всему живому, что я непроизвольно вздрогнула. Глаза на холсте казались живыми — они следили за нами, словно хищник за добычей.

— Кто это? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал внятно.

Камергер посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидела отражение того же холода, что исходил от картины.

— Моя бабушка. Марфа Игнатьевна. Полина Андреевна, я с удовольствием проведу вас по моему дому и покажу все портреты. Но в другой раз.

Я заметила, как Жаргал за моей спиной тоже принюхался, его ноздри хищно затрепетали. Он почувствовал то же самое. Здесь пахло не просто прошлым, а активным голодным злом.

— Гнилое дерево, — негромко произнёс он. — Если корень отравлен ненавистью, плоды обречены на увядание.

— Григорий Захарович, — продолжила я, игнорируя его призывный жест. — Ваша бабушка... Марфа Игнатьевна. Она ведь ещё жива? Где она сейчас?

Высокопоставленный придворный чиновник поморщился. Его маска уверенности на миг дала трещину, обнажив нечто похожее на растерянность.

— В западном крыле, в своих покоях. Она давно не в себе и не встаёт уже три года. Её разум угас. К чему вы спрашиваете о ней?

Он сделал шаг ко мне, преграждая путь к портрету, словно пытаясь закрыть собой страшную правду. Его нетерпение перерастало в глухую вибрирующую ярость.

— Полина Андреевна, я ценю вашу любознательность, но через десять минут Ольга исчезнет. Снова. И если вы здесь для того, чтобы изучать живопись, то вас зря привезли!

Я перевела взгляд с портрета на Григория. В его чертах, таких же волевых и жёстких, как у старухи на картине, сейчас билось не только отчаяние, но и глубоко запрятанный страх ребёнка, который знает, что в шкафу прячется монстр.

— Вы ошибаетесь, господин Русаков, — отчеканила я. — Я не изучаю живопись, а ищу дверь, которую вы сами не видите. Ваша бабушка в западном крыле, говорите? Она ведь была не просто «не в себе». И вы об этом знаете, но молчите. Потому что признать правду страшнее, чем потерять сестру?

Соколов неловко кашлянул, пытаясь разрядить обстановку, но я уже шла дальше, заставляя мужчин следовать за мной. Я чувствовала, как холод портрета липнет к моей спине.

— Ведите к Ольге. Сейчас же. И дайте слово... Что бы ни случилось, вы не будете мне мешать. Если хотите, чтобы она дожила до рассвета.

Мы начали подъём по широкой мраморной лестнице. На втором этаже воздух стал настолько плотным, что казалось, мы входим в воду. И тут до нас донеслось пение. По коридору плыл заунывный звук: тоскливый, лишённый всякой человеческой теплоты. Сперва могло показаться, что это колыбельная матери, баюкающей дитя. Но в этом зове не было любви. Только бесконечное одиночество того, кто застрял между мирами.