Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 52 – Сандра Барро

— Обувь, Полина, — тихо напомнил Жаргал, указывая на мои ботинки на тонкой подошве.

Я послушно переобулась в крепкие сапожки с меховой оторочкой. Мы вышли в подъезд, и Соколов распахнул перед нами дубовую дверь. Февральский воздух Петербурга ударил в лицо миллионом ледяных игл. У подъезда переступали с ноги на ногу две вороные лошади, запряжённые в закрытую карету на высоких рессорах. Пар из их ноздрей густыми облаками поднимался к низкому небу, смешиваясь с холодным воздухом.

— Прошу вас, — Соколов помог мне подняться по ступенькам. — Внутри жаровня, не замёрзнете. Нам ехать недолго, но разговор будет непростой.

Дверца захлопнулась, отсекая шум улицы и колючий ветер. В полумраке кареты пахло кожей и дорогим табаком.

— Григорий Захарович в отчаянии, Полина Андреевна, — заговорил он, когда экипаж тронулся и с грохотом покатился по ухабам. — Ольга — его единственная слабость. Полгода назад она начала... угасать. Сначала просто бледность, потом обмороки. А в последний месяц началось то, чему нет объяснения. Из запертой на три замка комнаты с решётками на окнах девица исчезает ровно в полночь. Охрана стоит у дверей и ничего не видит. Слышат только... пение. Тихое такое, заунывное, будто не человек поёт, а ветер в пустом храме.

Слова Соколова упали в тишину кареты, тяжёлые, как могильные плиты. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. И дело было вовсе не в февральском морозе за окном.

— Елизавета почила, а теперь Ольга? — я посмотрела в окно, где в свете газовых фонарей мелькали заснеженные фасады доходных домов. — Значит, всё повторяется с пугающей точностью. Полгода угасания и... конец. Арсений Николаевич, вы сказали «из запертой комнаты». Это буквально? Замки, засовы, охрана у дверей?

— Именно так, — кивнул Соколов, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Григорий Захарович превратил её спальню в крепость. Но каждое утро её находят либо в саду на снегу в одной сорочке, либо в заброшенной части особняка. Она ничего не помнит. А её тело... оно становится всё прозрачнее, будто жизнь из неё выпивают по капле.

Я вспомнила тот хриплый голос Русакова в монастыре: «У нас есть полгода». Теперь его раздражение и спешка обрели леденящий смысл. Он не просто капризничал, а отсчитывал дни до смерти последней сестры. И он знал, что медицина тут бессильна, раз искал помощи у Победоносцева и отца Сергия.

— Жаргал, — я обернулась к своему спутнику, который сидел неподвижно, прикрыв глаза. — Ты что-нибудь чувствуешь? Мы ещё не доехали, но воздух Петербурга... он ведь тоже умеет хранить следы.

Жаргал не открыл глаз, лишь едва заметно шевельнул пальцами, перебирая чётки.

— Город пропах кровью и стоячей водой, Полина, — тихо отозвался он. — Но там, куда мы едем, пахнет... холодной землёй. Той, что не принимает мертвецов.

Колёса кареты глухо постукивали по обледенелой мостовой, и этот звук в ночной тишине Петербурга казался метрономом, отсчитывающим последние часы чьей-то жизни. Я смотрела в окно, где за полосой инея проплывали величественные и мрачные громады дворцов. Город в феврале напоминал затаившегося хищника: холодный, надменный, равнодушный к маленьким человеческим трагедиям.

Слова Соколова о запертых дверях и исчезновениях продолжали звучать в моей голове. Как эксперт я знала: не существует замков, которые нельзя открыть, и стен, через которые нельзя пройти, если знать слабые места. Но здесь... здесь правила диктовала не механика, а нечто пришедшее из тех пустот, которые мой новый дар заставлял меня видеть.