Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 79 – Эва Гринерс

Анна Петровна почувствовала это.

— Вы тоже заметили? Мальчик весь в него пошёл. Та же поспешность, та же любовь ко всякому представлению. Если что рассказывает — непременно руками, глазами, голосом, будто перед публикой.

Она отложила очищенное яблоко.

— А мать Николаши... Марья. Дочь обедневшего дьячка из соседнего уезда. Попала к нам не совсем как прислуга — скорее как воспитанная девушка без средств, которой нужно было место. Читать умела хорошо, красивый такой голос, писала аккуратно, рукоделие знала. Тихая была. Очень скромная.

Анна Петровна чуть помедлила.

— Когда я поняла, что произошло, признаться, была очень недовольна. Не потому даже, что девушка мне не нравилась. А потому что всё это случилось в моём доме, у меня на глазах — я виновата, недосмотрела. Согрешили они.

Я аккуратно складывала яблочную кожуру в тарелку, слушала.

— Николая я позвала к себе и сказала прямо: если уж так вышло, значит, надо венчаться. Я благословлю.

— Он согласился?

— Вот в том-то и дело, что нет.

Она усмехнулась, но без веселья. Выдохнула, как будто у неё горло перехватило.

— Коля не спорил, не возмущался. Просто всякий раз уходил от ответа. То говорил: позже. То говорил: сейчас не время. То вдруг собирался куда-то ехать. Я даже однажды сказала ему: Николай, неужели ты не понимаешь, что ребёнку потом нужна будет твоя фамилия? Чтобы всё было по-человечески. Я же вижу — Машу ты любишь, она с тебя глаз не сводит.

— И всё равно нет?

— Всё равно.

Она вздохнула.

— До сих пор не знаю, чего он ждал. Может, сам чего-то боялся, может, не хотел связывать её с собой в ту минуту, когда сам не понимал, где завтра окажется. Он ведь жил тогда странно: неделю дома, потом внезапно уезжал, возвращался усталый, молчаливый, потом опять становился прежним. Словно бесы его мотали.

— А Марья?

— Жила здесь. Я ей сказала сразу: пока всё не решится, никуда ты не поедешь. В её положении одной было некуда. Да и, если честно, куда ей было идти? Отец её давно умер, мать болела.

Анна Петровна снова взяла яблоко.

— Она никому не мешала. Даже беременная всё пыталась помогать до последнего, всё просила работы.

— Николаша родился здесь?

— Здесь. В комнате рядом с малой гостиной.

Она сказала это просто, как будто речь шла о перестановке мебели.

— Роды были тяжёлые. Тогда уж Николай сидел под дверью, белый как полотно. Первый раз в жизни видела его таким тихим.

Я невольно задержала дыхание.

— Марья прожила после родов меньше месяца, — сказала Анна Петровна так же ровно. — Родильная горячка. Мучилась, бедная, но ничего сделать не смогли. Сначала думали, выкарабкается. На второй неделе даже жар будто спал. Она попросила ребёнка к себе, подержала, а к вечеру опять началось.

Некоторое время слышно было только, как нож касается доски.

— А Николай?

— Горевал. Сначала будто опомнился. Почти не отходил от мальчика. Брал на руки, носил по дому, спорил с няней, что та его слишком кутает. Я даже подумала: вот теперь наконец остепенится.

Она посмотрела куда-то мимо меня.

— А через год зимой поехал по делам в губернию. Дорога была дурная. Вернулся простуженный, с жаром. Через несколько дней слёг. И уже не поднялся.

Сказано было без надрыва — так говорят о боли, которую давно носят внутри и давно научились держать ровно, не расплёскивая.