Книга После развода. И не друг, и не враг..., страница 15 – Анна Варшевская

— Экспресс-анализы пришли только что, я проверил показатели, полагаю, завтра днём уже можно будет перевести её в обычную. Мальчик дышит сам. А замечание — всего лишь замечание. Не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — отзываюсь, не глядя. — Это ты волнуешься.

— Возможно, — спокойно отвечает Константин и уходит.

Я остаюсь в тишине. Ручка царапает бумагу, но мысли не о цифрах, не о словах, не о сухом: «Условия — живой плод, температура тела… безводный период… комбинированный эндотрахеальный наркоз…»

Перед глазами всё ещё стоит та девочка с распухшими пальцами, растерянно крутящая, пытаясь снять, обручальное кольцо, её дрожащие губы.

И голос матери — это её колючее «довели».

Сколько раз за годы дежурств я слышала это слово. Всегда от тех, кто не понимает, как устроено женское тело, как внезапно оно может предать само себя. Никакие анализы, витамины, положительные мысли — ничто не гарантирует, что сосуд не лопнет, а печень не сорвётся под давлением. И каждый раз мы оказываемся виноваты.

А потом приходим в ординаторскую, садимся, пьём чай или крепкий кофе и пишем: решено ex сonsilium, родоразрешение путём операции кесарева сечения…

Когда я наконец разбираюсь со всеми бумагами и, с затёкшими пальцами и занемевшей рукой, выхожу в коридор, ночь уже такая глубокая, что кажется, как будто темноту даже лампа на столе не может рассеять. В приёмном полумрак, дежурная акушерка клюёт носом над очередной историей.

— Лизавета Максимовна, иди полежи часок, — говорю устало. — Я посижу.

— Так вы же после суток… — Лиза, которая тоже работает здесь уже года три, а то и четыре, встаёт и потягивается.

— После суток — это как после шторма, — усмехаюсь ей. — Качка закончилась, но сразу всё равно не уснёшь.

Отпустив акушерку, захожу в палату интенсивного наблюдения. Аля спит под капельницей, на мониторе ровные линии — давление по нижней границе нормы, нормально в её состоянии.

— Вот и молодец, — шепчу ей, поправляя край одеяла.

Рядом тихо пищит инфузомат. На подоконнике — игрушка, видимо, принесла мать. Маленький плюшевый жираф. Вообще-то это не разрешено, но я иногда смотрю на такое сквозь пальцы. Задерживаю взгляд на ярком оранжевом пятнышке, так не сочетающемся с обстановкой. Надо не забыть сказать, чтобы потом убрали...

— Лариса, — негромкий голос за спиной.

Оборачиваюсь — Семён. Белый халат нараспашку, волосы растрёпаны, видно, что тоже не спал.

— Опять не домой? — спрашивает, подходя ближе.

— А смысл? — пожимаю плечами. — Там тишина, а я её не люблю.

— Я бы сказал, ты её боишься, — произносит он спокойно. — Слишком много ночей после таких случаев.

— Не начинай, Сём, — морщусь, не желая говорить об этом.

— Не начинаю, — мягко улыбается мужчина. — Просто, если не хочешь домой, пойдём хоть в ординаторскую, я принесу кофе.

— Спасибо, но мне лучше здесь, — отказываюсь, кинув последний взгляд на пациентку, и выхожу из палаты.

Семён кивает, выходит следом за мной, но уходит не сразу. Смотрит на меня, покачиваясь с носков на пятки, потом тихо говорит:

— Знаешь, Ларис, ты всегда держишь всё под контролем. Может, иногда… хотя бы иногда! Стоит его отпускать? И я не про работу сейчас, — добавляет торопливо.

— Отпускать контроль иногда очень дорого стоит… всем вокруг, — отвечаю рассеянно, думая о своём.