Книга Латтанский трон, страница 33 – Екатерина Парканская

Я всегда понимала, что, если скажу это вслух, меня осудят. Ведь не верить в богов – значит отвергать саму Латтанию, потому что наша империя стояла на их покровительстве. Но чем больше я думала, тем яснее понимала: вера – это не знание, это лишь удобная иллюзия. Крах моей родной страны лишь подтверждение этому.

Вначале мне было страшно. Если боги – просто выдумка, получается, после смерти ничего нет. Значит, нет справедливости для обиженных, нет награды для благочестивых, нет наказания для тех, кто обманывает и предает.

Но потом стало легче. Мне больше не нужно было искать знаки на печени жертвенного быка, бояться темных предсказаний, заискивать перед капризными божествами. Я осознала, что сама могу вершить свою судьбу и больше не чувствовать себя пленницей невидимых сил.

И все же я оставалась дочерью императора. Каждый вечер я молилась и каждое утро вставала на рассвете, снова совершала все положенные ритуалы, снова хранила латтанскую веру. Потому что таков мой долг.

Отец всегда хотел сына. Но родилась я. Поэтому с детства мне пришлось быть не только чистой девой, но и верным воином – тем, кто не ропщет, не боится боли, не знает сомнений в своем правителе. Тем, кого в конце истории так легко оказалось предать.

Я уже подходила обратно к толпе, но на секунду отвернулась, смахивая с щек соленые слезы. В груди жгло, внутри меня догорал угасающий огонь. Перед глазами вставало лицо отца – суровое, неизменно спокойное, словно высеченное из камня. Он был строг, требователен, но все же любил нас… любил меня. Разве нет?

Я моргнула, прогоняя слезы, но мысль не уходила. Если любил – то почему предал? Может, все это ложь? Может, он никогда не бросал нас? Может, это просто клевета, чтобы ослабить меня?

— Наура?

Я обернулась.

— Меритмут просила найти тебя, – сообщила Хенса, осторожно подходя ближе. – Пошли, скоро все начнется.

С этими словами она взяла мою ладонь и потянула сквозь толпу в первые ряды.

— Идут… – прошептала соседка, сжав мою руку так сильно, что ногти вонзились в кожу. – Белого барана принесли в жертву.

Звонкие, мерцающие звуки систр, мягкие, переливающиеся аккорды арф, глухие удары, похожие на мелодии латтанских тимпанов^[11]. Между ними разливался нежный, протяжный голос флейт, в котором слышался отголосок божественного присутствия. Все эти звуки сплетались в единую мелодию, рожденную под небом этой земли, несущую в себе дыхание ее реки, шепот песков, ритм самой Масерии.

Сквозь музыку прорезался другой звук – тихий, но ясный, будто серебряная нить, вплетенная в общий хор. Звон браслетов. Бренчание поясов. Это могло означать только одно: танцовщицы начали свои ритуальные танцы.

Воздух дрожал от ожидания, словно сам мир затаил дыхание. Я неожиданно почувствовала, как сердце стучит в висках, гулко, с каждым ударом все яснее отдаваясь в груди. Толпа вокруг меня тоже замерла.

Я вцепилась в плечо Хенсы, но та лишь улыбнулась одними губами, не отрывая взгляда от поворота, за которым вот-вот должна была показаться процессия. Я ждала, сдерживая дыхание, стараясь уловить хотя бы тени движений в пыльном мареве над дорогой.

В этот момент я услышала, как Хенса начала тихо подпевать подходящей толпе:

— Радуйся, Амон, владыка престола Обеих Земель! Ты выходишь из Карнака, о великий, Народ склоняется перед тобой, О, царь богов, который шествует на своей ладье!