Книга Латтанский трон, страница 128 – Екатерина Парканская

Хафра протянул мне чашу с благовониями и, подойдя к ложу, я, как полагалось, полила ими тело. Затем положила в складки ткани плод граната, символ Персефоны, и кусочек лавра, знак вечной памяти. И опустив голову, прошептала:

— Te non obliviscar, mater. Fides et pietas mihi duces erunt^[47].

В ушах звенел плач женщин, собравшихся вокруг. Я смотрела на факел, и у меня не хватало сил взять его в руки. Я нашла взглядом Хафру, прося о помощи, он все понял и поднес один из них к матери.

Факел в руке юноши дрогнул, и через миг пламя охватило ткани. Треск масла, запах ладана, яркое зарево огня – тело императрицы отправлялось к богам.

— Vale, vale, vale in perpetuum^[48], – выдавила я сквозь слезы.

Напряжение в горле и тяжелое чувство пустоты не давали сказать больше. Я стояла, пока не рухнула последняя дощечка. Пока не погас последний уголек.

Когда все было закончено, уже стемнело. Слуги собрали пепел в шкатулку из слоновой кости, для этого совсем неподходящую, и вручили мне, стоящей над темными остатками костра без движения. После чего мне дали побыть одной.

Я стояла так, ни о чем не думая, прижимая шкатулку к груди. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда луна еще освещала землю, я поднялась на балкон и направила свой взгляд на восток. На родину. Я смотрела – не моргая, не дыша, – и внутри все будто замерло.

Familia supra omnia.

Семья превыше всего.

Так говорил отец. Потому что только в семье – корень чести, в семье – бессмертие памяти.

Семья – это то, ради чего я готова строить храмы и рушить города. Не власть. Не лавровые венки. Лишь в память о тех, с кем я ела за одним столом, кого держала за руку, когда было страшно. Кто умирал, чтобы я оставалась жить.

— Я сделаю все, чтобы на Обеих Землях царила Маат, – прошептала я, глядя на небо, хотя лик Амона было уже не видать. – Но навсегда останусь дочерью Роула.

Мне вспомнилась наша библиотека и Онесикрат, читающий мне вслух.

— Omnia quae fiunt vel tolerabilia sunt, vel non; si tolerabilia sunt, sustine; si non, suber^[49], – медленно проговаривал он. – Всем нам это предстоит, Наура.

Это было так давно. Тогда я думала, я его понимала.

Еще Онесикрат говорил:

— Nihil tam naturale est quam fidem servare^[50].

Не помню, была это очередная цитата или личный вывод грамматика.

Перед тем, как отходить ко сну, я вгляделась в темноту пустыни, но ничего не увидела. А затем тихо, почти беззвучно, произнесла:

— Я скоро приду за тобой.

Ветер поднялся с пустыни, и мое темное платье задрожало, будто кто-то – или что-то – услышал меня.

Папу – за ген творца, пытливого ума и за самые первые и самые важные комментарии к этой книге.

Бабушку и маму – за попытку воспитать во мне терпение и усидчивость.

Сестер и брата – Машу, Петю и Лидию – и четвероногого друга Мармадюка – за ощущение семейности и безусловной любви, которые, сами того не зная, вы вписали в этот текст.

Андрея – за то, что поддерживает меня во всех начинаниях. Я тебя люблю.

Подругу Жанну за постоянное присутствие рядом, даже когда мы на расстоянии.

Египтолога Елизавету Фролову – за научный анализ древнеегипетской части истории, за точность и внимательность к деталям, без которых этот мир не был бы цельным.

Никиту Мякшина – за добросовестное и дружеское исполнение одного из четырех grammatices officia, а именно – emendatio.

«Черным-бело», особенно шеф-редактора Михаила Форрейтера – за признание моего текста и за возможность вывести его из тени.

Чуткую Валерию Кузнецову, куратора «Издательской программы» – за пространство, время и редкий дар писать эту книгу на берегу моря.

Гусарских дочерей – Катю, Нину, Алису и еще одну Катю – за вдохновение и психологическую поддержку на том самом берегу.

И тебя, Читатель, – за внимание и интерес. До встречи в следующей книге.