Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 60 – Антон Панарин, Влад Фомин

С провизией не привередничали — собрав удобный «походный» набор.

Потом решили перед дорогой перекусить, пожелали раненым скорейшего выздоровления, и Нури, остававшейся за главную и чтобы за ними присмотреть и ухаживать — удачи.

Поэтому отчалили всего за час до заката. Вскоре на горизонте показалась Казань — точнее то, что от неё осталось. Обгорелые обломки, возвышающиеся над бескрайними песками. Мы обогнули их справа.

Мёртвые Земли начались без предупреждения.

Не было ни пограничных столбов, ни сторожевых постов, о которых упоминал Гелиос. Либо посты давно занесло песком, либо империя решила, что охранять вход на территорию, откуда никто не возвращается — бессмысленная трата казённого жалованья. Просто в какой-то момент песок под днищем шлюпа изменил цвет. Золотистый сменился бурым, потом рыжевато-коричневым, потом грязно-серым. Как будто кто-то медленно выкручивал ручку насыщенности, пока не добрался до нуля.

Серый песок. Не серебристый, не стальной, не пепельный в благородном смысле этого слова. Мертвенно-серый, цвета старой золы из прогоревшего камина. Цвета бетонных стен в подвале панельного дома, где я в детстве прятался от соседских мальчишек. Цвета квартальных отчётов, которые я печатал на дешёвой бумаге, экономя бюджет отдела.

Шлюп летел низко, в полутора метрах над поверхностью, и серый песок тянулся во все стороны однообразной плоской равниной, без единого бархана, без единой дюны, без единого холмика.

Плоскость. Идеальная, геометрически верная плоскость, словно кто-то прошёлся по пустыне гигантским утюгом и разгладил каждую складку. Горизонт размывался в серой дымке, и невозможно было определить, где кончается земля и начинается небо, потому что и то и другое было одинаково серым.

И тишина.

Не относительная тишина пустыни, где ветер шуршит песком, а ночные твари скребут когтями по камням. Абсолютная тишина, плотная и вязкая, как подушка, которой тебе зажали лицо — и уже не вдохнуть, не выдожнуть, не пискнуть ни звука… Даже гул кристаллов Ветра под днищем шлюпа казался здесь приглушённым, будто звук проходил сквозь толстый слой войлока, прежде чем добраться до ушей. Ветра не было; воздух стоял неподвижно, тёплый и сухой, без малейшего дуновения.

В прошлой жизни я однажды побывал в сурдокамере, на экскурсии в научно-исследовательском институте, куда нас возил начальник отдела в рамках «расширения кругозора сотрудников». Камера была обита звукопоглощающим материалом, и внутри стояла такая тишина, что через минуту ты начинал слышать собственное сердцебиение, а через пять минут пульсацию крови в ушах. Здесь было похоже, только масштаб другой. Сурдокамера размером с весь мир.

Кашкай побледнел первым. Шаман сидел у борта, обхватив колени, и его обычно подвижное лицо застыло маской абсолютной растерянности. Ожерелье из когтей и монет не звенело, потому что Кашкай не двигался. Вообще не двигался, как статуя, воткнутая в палубу.

— Кашкай, — позвал я. — Ты в порядке?

Шаман поднял на меня глаза. В них плескался страх, незнакомый и оттого особенно пугающий. Кашкай боялся песчаных бурь, ифритов, имперских крейсеров и серьёзных разговоров, но при всём этом никогда не выглядел по-настоящему испуганным. Его блаженная улыбка служила щитом, за которым шаман прятался от мира, как улитка в раковине. Сейчас щит треснул.