Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 150 – Антон Панарин, Влад Фомин

Может, кого-то из них и посетила уже рациональная мысль, что надо организовать хотя бы временное правление, вот только как это сделать, и как сообщить общественности о переменах — никто не знал. Потому что жизнь их к такому не готовила. Их учили служить, исполнять приказы и повеления… но не думать и не принимать решения.

Мы прошли через массивные двери и оказались в Зале Совета.

Запах ударил первым, и это был не тот запах, которого я ожидал, не дым и не гарь, а какой-то химический, едкий, одновременно сладковатый и кислый, запах обугленной плоти, смешанный с оплавленным металлом и пережжённым камнем. В прошлой жизни я однажды забыл выключить утюг и спалил рубашку, и запах горелой ткани потом держался в квартире трое суток. Здесь масштаб был другой, и желудок мой, переживший за последние полгода многое, всё-таки неприятно дёрнулся.

Зал был круглым, высоким, с куполом из полупрозрачного камня, через который утренний свет просачивался грязно-жёлтыми полосами, подсвечивая дым, не доконца ещё истаявший под сводом. Мрамор на полу потемнел от копоти, и двенадцать кресел, расставленных кольцом и развёрнутых спинками к центру, стояли на своих местах, как стояли столетиями, только содержимое их изменилось необратимо.

Двенадцать обугленных фигур скорчились в креслах и на полу, двенадцать почерневших остовов в остатках одежды, которая когда-то была цветами власти: алый, белый, золотой, серый, синий, и ещё семь оттенков, превратившихся в одинаковый пепельно-бурый.

Пустые чёрные глазницы смотрели в купол, руки застыли в судорожных позах, и на обугленных пальцах поблёскивали оплавленные перстни, впаянные в кость. Кристаллические резонаторы в спинках кресел были разбиты, осколки разлетелись вокруг каждого кресла так, что мелкая стеклянная крошка хрустела под подошвами.

Кашкай остановился на пороге и не пошёл дальше. Шаман побелел, прижал ладонь ко рту и попятился, бормоча что-то о духах, которые кричат так громко, что у него закладывает уши, потому что в этом зале заперты двенадцать очень злых и очень мёртвых сущностей, и ни одна из них не рада визитёрам.

Сульфур вошёл, остановился, посмотрел на ближайшее кресло и молча отвернулся. Лучник не произнёс ни единого слова. Что удивительно, молчаливый Сульфур производил впечатление человека отнюдь неглупого и даже вдумчивого и при этом достаточно стойкого.

Эмир прошёл вдоль кольца, оглядывая каждое кресло профессиональным взглядом бывалого наёмника, повидавшего достаточно смертей, чтобы не впадать в ступор при виде очередной, но недостаточно, чтобы к ним привыкнуть.

— Чисто сработано, — произнёс авантюрист негромко. — Все разом. Никто и встать не успел.

— Люциус успел, — Гелиос кивнул на пустое кресло, рядом с которым на мраморном полу лежало обугленное тело в белой рясе. Верховный Паладин, он же Главный Судья, упал на колени, и камень под ним раскололся от удара. Даже мёртвый, он выглядел так, будто пытался встать и идти. — Боролся до последнего.

Я стоял в центре зала, между кольцом кресел и длинным столом под треснувшим стеклом, глядя на то, что осталось от Совета Двенадцати, и внутри не было ни торжества, ни удовлетворения, ни облегчения. Было осознание — холодное и тяжёлое, что я только что уничтожил руководство целой империи, и теперь эта империя, лишённая головы, начнёт расползаться по швам, и миллионы людей, которые жили по законам Двенадцати, проснутся завтра в мире без законов.