Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 151 – Антон Панарин, Влад Фомин

Или нет? Может, инерция удержит систему на плаву ещё какое-то время. В прошлой жизни, когда наш отдел остался без начальника на полтора месяца, работа не встала, потому что процессы были отлажены, а сотрудники знали свои обязанности. Правда, отдел занимался рекламой чайников, а не управлением империей, и масштаб последствий отличался.

Гелиос подошёл к столу.

Толстое стекло над нишей теперь разделено было повдоль одной длинной ровной трещиной, и через неё просочился желтоватый раствор, расползшийся по мрамору подсохшей бурой лужей. Сквозь помутневшее стекло виднелось лицо.

Восковая кожа, натянутая на выступающие скулы, провалившиеся глазницы, сложенные на груди руки с переплетёнными пальцами, и на безымянном пальце правой руки императорская печатка с солнцем и мечом. Челюсть чуть опустилась, когда раствор сдвинул тело, и обнажились белоснежные крупные зубы, так что получилась жуткая торжествующая улыбка, которую мертвец пронёс через столетия терпеливого ожидания.

Паладин стоял над столом и смотрел на тело Императора. Долго смотрел. Спина его была прямой, руки повисли вдоль тела, подбородок медленно опустился к груди. А плечи, которые столько раз расправлялись для паладинского салюта, для клятвы верности, для отдания чести, осели на полдюйма, и в этом движении было больше усталости, чем во всех ранах, которые Гелиос получил за последние месяцы.

— И я служил этому? — произнёс он тихо, не отрывая взгляда от мёртвого лица за стеклом. Голос его был хриплым и ровным, без надрыва и без горечи, просто вопрос, обращённый к самому себе и не требующий ответа, потому что ответ и так очевиден; впрочем, он был очевиден давно, просто Гелиос до этой минуты отказывался его принимать.

Рагнар стоял рядом. Он посмотрел на тело за стеклом, потом на двенадцать обугленных фигур, и железная рука легла Гелиосу на плечо, тяжёлая и тёплая от нагревшегося на ходу металла.

— Парень, так устроена власть, — голос Рагнара был таким же тихим, и слова ложились ровно, без назидания, без пафоса. — Одни выдумывают причину, по которой все должны подчиняться. Другие в неё верят.

Гелиос не ответил, постоял ещё несколько секунд, глядя на мертвеца за треснувшим стеклом, потом медленно отвернулся и пошёл к выходу; шаги его гулко отдавались от мраморного пола, стеклянная крошка разбитых резонаторов хрустела под подошвами, и в зале, где много сотен лет заседал Совет, голосовавший за чужие смерти, не прозвучало больше ни единого слова.

Я вышел на балкон.

Балкон опоясывал верхний ярус башни и выходил на обширную площадь, вымощенную светлым камнем — мы уже видели её сверху при подлёте. Только сверху она казалась просто большим светлым пятном в городской застройке, а отсюда, с высоты десятого или двенадцатого этажа, открывалась целиком, от края до края, и была полна людей.

Внизу стояли тысячи людей, может, десятки тысяч — плотной массой, задрав головы к башне и к пришвартованному крейсеру, и отзвук голосов поднимался снизу ровным гулом, в котором смешались страх, любопытство, растерянность и зачатки паники. Люди не знали, что произошло, но чувствовали, что произошло нечто, потому что люди всегда чувствуют, когда мир под ногами начинает трескаться, даже если трещин ещё не видно.

Стража на периметре площади нервно перекрикивалась, пытаясь оттеснить толпу, но толпа не поддавалась, потому что уходить от башни, к которой пришвартовался незапланированный флагман, значило пропустить самое важное, а в империи, где новости ходят со скоростью верблюжьего каравана, увидеть событие своими глазами ценится дороже любых слухов.