Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 132 – Антон Панарин, Влад Фомин

Люциус — Верховный Паладин, а заодно и Главный Судья — занимал кресло справа от Серафима. Высокий, с военной выправкой и шрамом через всё лицо, он принимал обновление молча, сосредоточенно, без вина и без разговоров. Из всех Двенадцати Люциус единственный не расслаблялся во время процедуры, держал спину прямо и периодически прислушивался к гудению резонаторов с вниманием опытного солдата, который даже в тёплой ванне держит меч наготове.

Свет из-под купола пульсировал мерно, резонаторы гудели в ритме, вино лилось в бокалы, и Двенадцать Старейшин Империи проводили вечер так, как проводили его десятки раз за последние столетия. Миллионы их подданных наверху дрались за глоток воды, хоронили умерших от жажды и болезней детей и молились на портрет Императора, мумифицированный труп которого лежал в двух шагах от ног Двенадцати. Старейшин это не беспокоило. Их давно ничего не беспокоило, кроме графика следующей процедуры и качества вина.

Люциус открыл глаза и чуть подался вперёд в кресле. Что-то изменилось, и паладинское чутьё, вколоченное десятилетиями службы, уловило перемену раньше, чем разум успел её осмыслить. Гудение резонаторов стало плотнее, на четверть тона ниже, и свет из-под купола, до этого мягкий и рассеянный, начал сгущаться, наливаясь яркостью. Тепло, которое минуту назад приятно разливалось по телу, подступило к границе между комфортом и болью.

— Серафим, — Люциус повернул голову, и голос его прозвучал негромко, но отчётливо. — Ты чувствуешь? Поток идёт слишком плотно.

Серафим открыл глаза. Инквизитор нахмурился, прислушиваясь к собственным ощущениям, и бокал в его руке застыл на полпути ко рту. Свет, бивший из-под купола, за последние секунды сменил оттенок с мягко-золотистого на пронзительно-белый, и резонаторы загудели в полную силу, заглушая голоса и звон стекла. Серафим успел привстать, успел открыть рот, чтобы отдать команду, которую отдавать было уже некому и незачем.

Импульс обрушился разом. Энергия, рассчитанная на часовую процедуру постепенного обновления тканей, хлынула в зал целиком, в одну секунду вместо долгих шестидесяти минут. Поток, который должен был медленно и бережно восстанавливать каждую клетку в каждом стареющем теле, ударил лавиной, и резонаторы в креслах перегорели мгновенно. Хруст ломающихся кристаллов прокатился по залу так, будто кто-то огромный раздавил исполинским каблуком разом дюжину хрустальных люстр.

Люциус успел вскочить и сделать полшага к выходу, но на этом полушаге тело его выгнулось дугой, мышцы скрутило судорогой, и Верховный Паладин рухнул на мраморный пол, ударившись коленями с такой силой, что камень треснул.

Двенадцать тел отчаянно забились в судорогах. Белый слепящий свет лился из-под купола непрерывным потоком, уже не согревая, а выжигая; и кожа на лицах Старейшин вздулась мокрыми волдырями, лопавшимися один за другим. Серафим дёрнулся, выронив бокал, красное вино плеснуло на золотую мантию соседа и смешалось с бурой густой жидкостью, которая уже сочилась из трещин на коже Инквизитора. Рот его раскрылся в крике, но из горла вырвался только сиплый хрип, потому что голосовые связки обуглились раньше, чем звук успел оформиться.

Старейшина Золотых Весов повалился из кресла — грузное тело ударилось о мрамор, как мешок с мокрым песком. Перстни на его пальцах раскалились и металл впаялся в плоть, испуская тонкие струйки чёрного дыма.