Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 133 – Антон Панарин, Влад Фомин

Старейшина Скрытых Летописцев сидел неподвижно, откинувшись на спинку, борода его вспыхнула и свернулась рыжей головнёй, а очки оплавились на переносице, превратившись в бесформенный стеклянный наплыв.

Хранительница Воды зашлась беззвучным криком, и ледяные голубые глаза её лопнули, брызнув стекловидной жидкостью на побелевшие щёки. Новичок в кресле Константина даже не успел испугаться: голова его запрокинулась, рот раскрылся, и из глазниц повалил густой белёсый пар.

Длилось это четыре секунды, может пять. Через кристаллические резонаторы прошла энергия, которой хватило бы на столетие обновлений, и энергия эта, не встречая сопротивления перегоревших кристаллов, ударила напрямую в тела, превращая процедуру обновления вечной молодости в мгновенную казнь.

Одежда загорелась последней. Алый балахон Серафима и золотая мантия казначея, белая ряса паладина-судьи и серый плащ летописца; все двенадцать цветов власти, которые столетиями наводили ужас на империю, занялись разом, и едкий дым пополз по залу, затягивая купол грязной пеленой.

Двенадцать кресел стояли кольцом, и в каждом — или поблизости — скорчился обугленный остов того, что минуту назад было могущественнейшим человеком в империи, а теперь представляло собой головешку с оплавленными перстнями и рассыпавшейся в пепел мантией. Глаза у всех двенадцати были выжжены изнутри, и пустые чёрные глазницы смотрели в купол, откуда всё ещё сочился затухающий белый свет.

Толстое стекло над столом в центре кольца треснуло вдоль, одной длинной ровной трещиной от края до края, и желтоватый раствор просочился наружу, расползаясь по мрамору тонким ручейком. В трещине, сквозь помутневшее стекло, виднелось лицо Императора, и восковые губы его были растянуты так, что обнажились белоснежные зубы, крупные и ровные, сохранённые раствором не хуже, чем в день смерти.

Много столетий он лежал здесь, пока его убийцы зачитывали указы от его имени, пили вино и продлевали свои дряхлые жизни за счёт украденной воды. Много столетий лицо его хранило нейтральное посмертное выражение, подобающее монарху. И вот сейчас, когда трещина прошла по стеклу и раствор сдвинул тело на долю миллиметра, челюсть чуть опустилась, скулы разошлись, формируя жуткую торжествующую улыбка, будто мертвец по ту сторону стекла знал, что терпение рано или поздно вознаграждается, пусть даже через столько веков.

Дым медленно рассеивался под куполом. В зале Совета стало тихо, по-настоящему тихо, впервые за триста с лишним лет, потому что раньше здесь всегда кто-нибудь говорил, приказывал, смеялся или голосовал за чью-нибудь смерть. Двенадцать обугленных тел, двенадцать кресел, расставленных кольцом вокруг стола, но уже лишившихся обладателей… и труп Императора посередине, скалящийся белоснежными зубами в потолок.

Империи больше некому было отдавать приказы.

Я очнулся на каменном полу зала, мокром и холодном, и первые несколько секунд не мог понять, где заканчивается иллюзорная равнина с рекой и мхом на скамейке и начинается реальность с трубами, сферой и гулом. Голова раскалывалась, в ушах стоял звон, а печать на предплечье жгла так, будто все пять лучей решили напомнить о себе одновременно.

Гул. Вот что было не так. Машина, замолчавшая после запечатывания Стража, снова работала, только звук изменился. Раньше он был монотонным и фоновым, к нему привыкаешь через минуту и перестаёшь замечать. Сейчас гул нарастал, поднимался откуда-то из-под пола, из самых недр комплекса, и стены зала вибрировали в такт, мелко подрагивая.