Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 110 – Антон Панарин, Влад Фомин

Там, внизу, стоит машина, которая убивает этот мир.

В прошлой жизни я однажды заглянул в шахту лифта с верхнего этажа высотки, когда техник забыл закрыть дверцу. Двадцать два этажа вниз, бетонные стены, на дне — тусклая лампочка. Ощущение было жутковатое. Здесь глубина была раз в сто больше, а вместо лампочки внизу пульсировало нечто, от чего зависела судьба целого континента.

— Это оно, — прошептал Кашкай, и шёпот его унёсся в глубину испуганным эхом. — Духи проснулись. Они кричат. Не разберу, что именно, но кричат.

Сульфур подошёл к краю провала, заглянул вниз и присвистнул.

— Нарекаю эту яму Великим Колодцем Сульфура, — объявил он, впрочем, без обычного апломба. Даже Сульфур, видимо, понимал, что нарекать «колодцем» дыру километрового диаметра несколько самонадеянно.

Я повернулся к акуле. Громадина уменьшилась до карманных размеров и сидела на песке, переваривая съеденное и явно гордясь совершенным подвигом — короче, очень довольная собой.

— Кули, — обратился я к ней, подбирая рыбёшку на ладонь. — Нам нужно спуститься вниз. Можешь прогрызть дорогу в стене?

Акула оценила размеры провала, покосилась на меня и утвердительно пискнула.

Я подбросил её. Акула раздулась до прежних размеров, грузовой вагон на плавниках завис над краем провала, распахнул пасть и снова произнёс:

— Фурю.

Мы залезли. Пасть сомкнулась, и акула нырнула в стену провала.

Челюсти вгрызались в окаменевший песок с хрустом и скрежетом, от которого закладывало уши. Внутри нас мотало из стороны в сторону, и на каждом повороте наклонного тоннеля, который акула прогрызала в толще стены, Гелиос беззвучно ругался, изо всех сил стискивая то кулаки, то зубы — борясь с дурнотой. Шаман вцепился в свою сковороду, прижал её к груди и вопил, перемежая крик воззваниями к духам, которые, по его словам, все до единого уже покинули его навсегда, отрёкшись от такого безумного подопечного.

— Достойный путь Великого Сульфура к Центру Мира! — прокомментировал лучник, ухитряясь сохранять величественную осанку, несмотря на то что его болтало по акульему брюху, как горошину в консервной банке. — Однажды барды сложат об этом путешествии песни!

— Барды сложат песни о том, как четверо идиотов залезли в рыбу и поехали в ней под землю, — простонал Кашкай между воплями. — И это будет комедия!

Гелиос мельком глянул на него, но промолчал. Ему явно было не до едких комментариев.

Тоннель уходил вниз под углом, извиваясь и петляя. Акула прогрызала породу с упорством промышленного бура, и позади нас оставался тоннель с оплавленными, отполированными зубами стенами. Иногда челюсти наталкивались на металл, и тогда скрежет становился нестерпимым, а всё тело акулы содрогалось от усилия. Но металлические плиты всё же поддавались, пусть и медленнее, чем слежавшийся песок.

Спуск занял минут двадцать, хотя мне показалось, что прошёл целый час. Наконец скрежет прекратился, движение замедлилось и акула остановилась. Тело её расслабилось, мышцы перестали ходить волнами, и наступила относительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Кашкая и утробным урчанием акульего пищеварения.

Пасть вновь разжалась.

Мы выкатились наружу, на этот раз оказавшись на гладком металлическом полу; и несколько секунд просто лежали, приходя в себя. Потом я поднял голову и огляделся.