Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 112 – Антон Панарин, Влад Фомин

Второе тело лежало дальше, в дверном проёме, ведущем в соседнее помещение. Этот учёный, или кем бы он ни был, не дошёл до выхода нескольких шагов. Упал лицом вниз, вытянув руку вперёд, как будто тянулся к чему-то или к кому-то. Одежда на нём истлела до нитей, а в скрюченных пальцах правой руки был зажат свёрнутый кусок пергамента.

Я присел на корточки и осторожно, стараясь не повредить хрупкую находку, вытащил пергамент из мёртвых пальцев. Пальцы хрустнули, Кашкай отшатнулся, шипя сквозь зубы. Вот уж не замечал за ним раньше подобной брезгливости… Пергамент был сухим, ломким, но текст на нём сохранился, потому что воздух внутри комплекса был таким же мёртвым и неподвижным, как и тысячи лет назад.

Развернув хрупкое полотно, я с жадностью всмотрелся в текст.

Почерк был мелким, аккуратным, написанным рукой, которая не дрожала, хотя имела для этого все основания. Язык я узнал: те же символы, что и в дневнике из исследовательского комплекса на пути сюда. К счастью, благодаря Левиафану и его «урокам» в Храме Утопленников, я мог их читать.

— «Зря мы поверили Совету», — прочитал я вслух, и голос мой гулко разнёсся по коридору, отскакивая от стен, которые слышали эти слова впервые за тысячелетия. — «Теперь машину уже не остановить. Простите нас».

Эхо затихло. Ровный безразличный гул насосов продолжался. Голубые светильники горели, как горели всё это время, освещая коридоры, по которым некому было ходить, и пульты, за которыми некому было работать. Мумия у консоли продолжала смотреть в приборную панель пустыми глазницами, и индикаторы перед ней всё мерцали и мерцали, отсчитывая столетия.

Тысячи лет назад этот человек, или его коллега, написал просьбу о прощении и умер, сжимая её в руке. А вот машина, которой он управлял, работает по сей день. Она высосала из мира реки и озёра, превратила цветущий континент в бесконечный океан мёртвого песка, и ей было всё равно, просят за неё прощения или нет. Потому что машины не прощают; но они и не виноваты. Они просто работают.

Я свернул пергамент и спрятал его за пазуху, рядом с дневником и кристаллом Воды.

— «Теперь машину уже не остановить», — повторил Кашкай, и в голосе его не было ни шутовства, ни блаженной улыбки. — Ветров, ты это слышал? Её создатели считали, что остановить нельзя.

— Создатели ошибались, — ответил я, выпрямляясь. — Они же ошиблись, когда поверили Совету; значит вероятно, что ошиблись и в этом.

— А если не ошиблись? — тихо произнёс Гелиос.

— Тогда у нас проблема, — я посмотрел на паладина. — Но проблемы для того и существуют, чтобы их решать. В прошлой жизни мне однажды заявили, что квартальный план невыполним. А я его взял — и выполнил. Правда, чуть не уволили, но это уже детали.

— Что такое «квартальный план»? — без особого интереса уточнил Гелиос, не рассчитывая, кажется, на ответ. Но в уголке его рта мелькнуло нечто, при большом воображении сходящее за тень усмешки.

Я посмотрел вглубь коридора, туда, где голубые светильники уходили в бесконечность и откуда доносился мерный гул зловещей машины.

Пора было идти дальше. Пора было узнать, можно ли остановить то, что не остановили даже те, кто это создал.

Из кармана высунулась акула. Рыбёшка осторожно обнюхала воздух, пискнула и спряталась обратно. Даже Кули, похоже, понимала, что дальше будет только сложнее.