Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 103 – Антон Панарин, Влад Фомин

— Ветров! — голос Гелиоса сорвался на хрип. — Не смей! Это мой меч! Мой!

— Был твой, — ответил я, разворачиваясь к Лере. — А теперь её.

И протянул клинок лекарке рукоятью вперёд, чуть не порезавшись о бритвенно острое лезвие. Лера приняла меч обеими руками, взвесила, повертела, проверила баланс. Серебристый свет на лезвии мигнул и погас, отказываясь признавать новую хозяйку, но лекарку это не смутило. Она положила меч рядом с собой на палубу и раскрыла сумку.

— Сделка заключена, — произнесла Лера, доставая из сумки узкий кожаный футляр. — Лежи смирно, горе-рыцарь. Будет больно, но недолго.

Гелиос попытался возразить, но изо рта вырвался только булькающий хрип. Глаза его нашли мои, и в них полыхала обида, тяжёлая и горячая, как лава в жерле вулкана. Я выдержал этот взгляд. Потому что живой обиженный Гелиос куда лучше мёртвого Гелиоса — вооруженного священным мечом.

В прошлой жизни я однажды принял решение уволить лучшего сотрудника отдела, который отказывался переходить на новую систему учёта. Он ненавидел меня полгода, потом устроился в другую компанию, получил повышение и при случайной встрече на конференции признал, что я оказался прав. Здесь масштаб был другой, но принцип оставался тем же: иногда приходится делать то, за что тебя возненавидят, потому что альтернатива ещё хуже.

Лера раскрыла футляр. Внутри лежала пилюля. Крохотная, размером с горошину, матово-белого цвета. Я узнал её. Такая же горошина спасла Рагнара в Липецке, когда капитан лежал при смерти — с половиной сломанных костей и внутренним кровотечением, от которого любой нормальный человек скончался бы ещё по дороге. Одна пилюля, за которую мы заплатили две тысячи золотых, и чтобы добыть их, нам пришлось провернуть величайшую аферу в истории ограблений.

Лера раскрыла Гелиосу рот, положила пилюлю на язык и прижала челюсть, заставив проглотить. Паладин дёрнулся, сглотнул и обмяк. Несколько секунд ничего не происходило. Потом тело Гелиоса выгнулось дугой, каждая мышца напряглась разом, и по коже побежала мелкая дрожь. Четыре борозды на рёбрах перестали кровоточить. Края раны на бедре сблизились и начали постепенно розоветь. Порезы на предплечье затянулись буквально на глазах, как будто кто-то проматывал запись заживления вперёд на ускоренном режиме.

Дыхание Гелиоса выровнялось. Хрипы прекратились. Розоватая пена на губах высохла и осыпалась бурыми хлопьями. Землистый цвет кожи отступил, на скулах даже проступил слабый румянец — совсем бледный, но явно здоровый, не имеющий ничего общего с краснотой боолезненного жара.

Лера стояла рядом, скрестив руки на груди, и наблюдала за процессом с профессиональной отрешённостью хирурга, который ждёт результатов после окончания операции. Серебряный браслет на запястье мерцал мягким светом, и я заметил, что паладинский меч, только что лежавший на палубе, исчез. Браслет тихо звякнул, замерцав чуть ярче.

В прошлой жизни я слышал выражение «ловкость рук и никакого мошенничества». Здесь ловкость была магической, а мошенничество артефактным, но суть от этого не менялась.

Гелиос открыл глаза. Рывком сел, выпрямился и тут же схватился за бок. Борозды от когтей Ракшаса затянулись, но кожа на их месте была новой, розовой и чувствительной, и резкое движение отозвалось тянущей болью.