Книга Союз стали и шёлка, страница 117 – В.Л. Смит

И я отправилась изучать лагерь.

Не из праздного любопытства — хотя, надо признать, любопытство во мне бурлило, как суп в котле, — а потому что сидеть без дела было невыносимо. Если уж меня зашвырнуло за три тысячи ли, стоило хотя бы разобраться, куда именно.

К концу недели я знала лагерь наизусть. Знала, что кузнец курит трубку только после заката и что у него можно выпросить старый гвоздь, если улыбнуться дважды. Знала, что повар по имени Старый Чжао подкладывает в кашу сушёные ягоды — но только тем, кто ему нравится. Я ему понравилась. Знала, где стоят лошади, где хранят оружие, где спит Бай-ху и как скрипят петли его шатра, когда он выходит на рассвете. Знала, что за лагерем, за холмами, начинается тракт на Цанчжоу, и что патрули уходят туда каждые четыре часа.

Я была травницей без трав, подругой без друга и пленницей без кандалов, но никто не мог запретить мне задавать вопросы. И я задавала. О, я задавала.

— А это что за свиток? А почему флаг чёрный, а не синий? А вы всегда носите меч или только по праздникам? А правда, что глава может убить демона голыми руками? А вы видели? А можно посмотреть? А почему...

Через пять дней от меня устала половина лагеря. Через семь — вторая половина начала прятаться. Солдаты, ещё вчера казавшиеся суровыми воинами, при виде меня вспоминали о неотложных делах: кому-то срочно требовалось почистить коня, кому-то — перебрать амуницию, а один молодой парень с такой скоростью нырнул в палатку, что чуть не порвал полог. Кто-то ссылался на патруль, кто-то — на приказ главы, а кашевар Старый Чжао, завидев меня в третий раз за утро, просто поднял руки и сказал: «Деточка, мир рухнет, если я не досолю этот бульон. Не сейчас».

Я не обижалась. Мне было весело. Впервые за долгое время я чувствовала, что могу дышать — пусть и в военном лагере, в сотнях ли от дома, без Линя, без всего. Мне всё ещё было страшно, но страх я закопала глубоко, под слоем вопросов и улыбок. Так было легче.

Когда меня наконец вызвали к главе — на восьмой день, если я не сбилась со счёта, — я была почти уверена, что солдаты приходили к нему с челобитной. Умоляли. Стояли на коленях. «Господин, пощадите, допросите её, повесьте, отправьте домой, сделайте что угодно, только заберите у неё возможность разговаривать».

Я вошла в шатёр и остановилась у порога, сложив руки перед собой, как примерная девочка. Бай-ху сидел за тем же столом, но карты на нём лежали другие, и тёмные круги под глазами стали глубже. Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Молчание длилось долго.

— Цао Юнь, — произнёс он наконец, и в его голосе мне почудилась обречённость человека, который понял, что проиграл битву, даже не начав её.

— Да? — отозвалась я невинно.

Он потёр переносицу — о-о-о, этот жест. — и вдруг покачал головой. Не раздражённо. Скорее... устало-восхищённо.

— Вы достали весь мой гарнизон, — сказал он. — Вы достали кузнеца, который не разговаривал ни с кем, кроме своей наковальни, последние десять лет. Вы достали повара, который пережил две осады и трёх жён. Вы достали даже меня, а мы виделись с вами один раз.

Я скромно потупила взгляд.

— Я просто задавала вопросы.

— Вы задали их столько, что мои солдаты теперь вздрагивают при слове «почему».

— Мне было просто любопытно. И немножко скучно.