Книга Корпус тайных наук, страница 47 – Саша Мирович

— Я… у нас… произошло… столкновение на уроке словесности, – хрипло произнес он, избегая смотреть профессору в глаза.

Соболевский между тем отводить взгляд не собирался, его пристальное внимание было почти физически ощутимым. По-прежнему не отпуская Алексиса, он подвел его к невысокой мраморной скамье в углу вестибюля и мягко подтолкнул.

— Присядьте-ка. Посмотрите на меня. Вот так, – Соболевский ободряюще улыбнулся. – А теперь давайте поподробнее, мой друг: с кем столкновение, почему вы неслись по лестнице, словно настроились сломать себе шею, и из-за чего вас до сих пор трясет? И, Алексис, – он слегка понизил голос. – Давайте сбережем время и обойдемся без уклончивости.

Алексис молчал. Кусал губы так, что они быстро засаднили, с сомнением смотрел на Соболевского, колебался. С одной стороны, вопросы задавал один из тех людей, которым хотелось доверять, кто казался достойным уважения, свободным от высокомерия. С другой… Стоит ли говорить одному преподавателю, что считаешь поступок другого бесчестным?

Алексис глубоко вздохнул, взлохматил свои и без того встрепанные волосы и все-таки решился:

— Профессор Овинов лишил меня магии! – выпалил он одним духом.

— Что?! – ахнул Соболевский, отшатнувшись. Кажется, он был бы меньше потрясен, если бы Алексис сказал, что Овинов прилюдно дал ему пощечину.

— Ну… может быть, не прямо-таки лишил… – Алексис поерзал на месте, собирая разбегающиеся мысли. – Мы упражнялись. Я прочитал… стихи своего сочинения. Ему они, кажется, очень не понравились. – Он усмехнулся: реакция Овинова даже сейчас казалась забавной. А еще, пожалуй, жалкой. Если бы только не расплата… – В общем, профессору Овинову не понравились мои стихи, он очень возмутился, а потом сделал что-то… – Алексис неопределенно повел рукой в воздухе, пожал беспомощно плечами. – Не знаю, что это было, но мне словно сжало чем-то грудь, как обручем железным. И в горле ощущение, что я разом проглотил дюжину винных пробок, – он нахмурился и встретился с Соболевским взглядом. – Я вроде и могу говорить – вот с вами сейчас – но… Стоит только подумать о том, чтобы найти рифму, сложить слова в строфу, – и все. Все! Я ведь все правильно понял? Я лишился магии?

Наверное, будь его собеседником какой-то другой преподаватель, он бы уже сорвался и наговорил ему тысячу вещей, о которых жалел бы потом, но сейчас злые слова не шли с языка. А может, просто дыхания не хватало. Соболевский между тем стал мрачен, но заметно успокоился. Нахмурился, словно взвешивая какие-то мысли, потом снова посмотрел на Алексиса.

— Вы не лишились магии, – произнес он негромко и ровно. – Дмитрий Порфирьевич временно запер ее. – Соболевский неприязненно скривил губы. – Полагаю, ваши стихи не понравились ему настолько сильно, что он посчитал опасными и вас, и вашу магию. Нехитрое дело поставить заслон для того, кто младше и менее обучен; всех, кто берется преподавать, учат этому, но должна же быть причина. Те стихи – что вы с их помощью сделали?

Алексис на секунду прикрыл глаза. В голове пронеслись картины – потрясенные, радостные, удивленные лица соучеников, полный интереса взгляд директора; в ушах зазвенел на резкой ноте рассерженный голос Овинова, грохнул гром на финальных словах последней строфы. Алексис прерывисто вздохнул, отстраненно заметил, что стены вокруг почему-то закачались, и поймал взгляд Соболевского.